Любовь ощущалась именно так (ЛП), стр. 59

— М-м-м.

— Да?

— Да.

Мы просто бормочем что-то невнятное в ответ, слишком отвлечённые нашими руками, скользящими друг по другу, ладонями по рукам и пальцами по челюстям. Губами по покрытой веснушками коже.

— Папа? — зовёт Ава.

— Иду!

Беверли закусывает нижнюю губу с той озорной улыбкой, которая кажется такой редкой и такой идеальной. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, но она отворачивает голову, прежде чем я успеваю.

— Мне пора, — говорит она.

Я зарываюсь лицом в её шею. Она снова смеётся надо мной.

Я понятия не имею, что всё это значит. Хотел бы я знать.

Наконец я провожаю Беверли к входной двери. Я смотрю, как она бредёт сквозь падающий снег обратно к главному дому. Снежинки прилипают к её фиолетовому меховому пальто. Её ботинки оставляют маленькие следы на снегу. В этот момент я понимаю, что мне всё равно, что принесёт завтрашний день и что всё это значит. Пока она будет здесь утром, это всё, что имеет значение.

Глава 28

День святого Валентина

Беверли

Я сижу на кровати бабули с кофе, пока она перебирает старые фотоальбомы.

Комната бабули похожа на мою. Здесь есть одеяла, фотографии в деревянных рамках и маленькие полочки с безделушками из путешествий дедушки с «Птицами на районе». Я свернулась калачиком под одним из её одеял, всё ещё в фланелевых пижамных штанах и вчерашней футболке.

Пахну Гриффином Харви.

Я улыбаюсь про себя.

Такое чувство, будто мне снова шестнадцать, и я спешу в школу, чтобы увидеть мальчика. Будем ли мы вести себя так же после нашего поцелуя? Изменится ли что-то? Я не чувствовала искр в груди так долго. Я забыла, что влюблённость может ощущаться как разноцветные лучи света сквозь витраж.

То, как его борода касалась моего подбородка. Его пьянящий, прикрытый взгляд. Его глубокий смех, отдающийся в моей груди, преследующий мой собственный.

Смеялась ли я когда-нибудь во время поцелуя? Было ли мне когда-нибудь так весело?

— О, смотри, его первое живое выступление, — говорит бабуля. Её голова склоняется набок с обожанием, когда дедушка смотрит на нас с фотографии. На противоположной странице — фото бабули и дедушки на съёмках в Японии для специального выпуска «Птиц на районе»: «Берни едет за границу!»

— Это был лучший отпуск в нашей жизни, — говорит бабуля со вздохом. — Я всегда любила, когда мы могли путешествовать по миру вместе. О. — Она прижимает ладонь к груди. — И этот шутник. — Она хохочет, указывая на Финча на заднем плане, делающего размытые «заячьи уши». Она издаёт тихий вздох. — Интересно, не одиноко ли ему в Лос-Анджелесе.

Лос-Анджелес.

Крылья бабочек в моей груди перестают биться. Мы с Гриффином приближаемся к решающему моменту. Как долго это может продлиться? Как долго я ещё буду чувствовать Гриффина и его полуулыбку? Гриффина и его гитару, доносящуюся из гаража на заднем дворе и проникающую в моё открытое окно поздней ночью? Гриффина, чьи губы касались моей шеи?

Звенит дверной звонок.

— Я открою! — говорю я слишком быстро.

Крылья бабочек снова бьются, почти заставляя меня почувствовать слабость, когда я спрыгиваю с кровати.

Я спускаюсь по лестнице в гостиную через две ступеньки, останавливаясь прямо перед дверью, чтобы провести пальцами по своим растрёпанным волосам. Я распахиваю её и вижу Гриффина с Авой. Она сжимает в кулачке один цветок и сложенную записку. Он улыбается с чашкой кофе в руке и своими прекрасными карими глазами, разглядывающими меня.

— Привет, — выдыхаю я.

— Привет. — Он протягивает мне чашку кофе.

— Это зачем? — спрашиваю я.

— Без причины.

Он опускает Аву, и она ковыляет мимо моих ног к Стейку. На нём розовый бант-бабочка на ошейнике, усыпанный сердечками. Очень сезонно. Стейк бежит вверх по лестнице, и Ава следует за ним.

Я моргаю, беру кофе и отступаю в сторону, пропуская Гриффина через порог. Он едва помещается — широкие плечи и всё такое. Его волосы, свободно спадающие на плечи, лежат каштановыми волнами. Я смотрю на его грудь, и чёрная футболка с длинным рукавом так похожа на ту, которую я сжимала в кулаках прошлой ночью.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, — говорит он.

Я знаю, что мои щёки краснеют, когда я смотрю на свои фланелевые штаны и вчерашнюю футболку.

— Я выгляжу как развалина.

— Вовсе нет, — бормочет он.

И затем Гриффин наклоняется и целует меня.

Целует меня.

Вот так просто.

Будто мы целовались вечность.

Я чувствую это до самых пяток, сжимающихся в пушистых носках и вцепляющихся в ковёр гостиной. Я выдыхаю в него, когда он обхватывает мой затылок большой ладонью.

Он отстраняется слишком рано, шепча ещё одно:

— Привет.

— Привет.

Я закрываю дверь, отсекая холод, и поднимаюсь по лестнице за ним. На нём джинсы, как обычно, но они всегда так хорошо сидели? Я отпиваю кофе. Он положил ровно столько сахара, сколько нужно.

Ава проползла по ступенькам и почти наверху, поэтому мы терпеливо ждём, пока она снова встанет. Она ковыляет обратно в комнату бабули. Когда она поворачивает за угол, бабуля издаёт драматическое, воркующее:

— Ну привет, сладкие щёчки.

Гриффин садится на кровать. Я осторожно сажусь рядом с ним, случайно соскальзывая в углубление, где его тело вдавливается в матрас. Моя рука прижимается к его, его рубашка с вафленой текстурой посылает мурашки по моей коже.

Он смотрит на меня, приподнимая любопытную бровь. Я чувствую, как моё лицо снова краснеет.

— Ого, — воркует бабуля. — Это маленькая валентинка?

Ава кивает, протягивая сложенный розовый листок бумаги бабуле, а затем и цветок.

Бабуля прижимает ладонь к груди.

— И это мне?

Ава кивает так сильно, что её чёлка выбивается из заколок, которые, я уверена, Гриффин тщательно закреплял.

— Ну, спасибо, — говорит бабуля. — Это очень мило с твоей стороны.

Что-то касается моего колена. Я смотрю вниз и вижу, как внешняя сторона мизинца Гриффина скользит по моей пижаме. Клянусь, я чувствую, как капелька пота стекает по моей спине.

Я встаю и наклоняюсь к Аве.

— Хочешь, я поставлю это в красивую вазу для бабули? — спрашиваю я.

Ава кивает, и я беру цветок, выходя из жаркой комнаты и направляясь по коридору к кухне.

Тяжёлые шаги — идеальные, кожаные ботинки — разносятся по паркету позади меня. Моё сердце улетает в горло. Мне снова становится дурно.

— Мне не нужен был сопровождающий, — дразню я, оборачиваясь к своему сталкеру.

В уголке рта Гриффина дёргается удовлетворённая усмешка.

— Я не могу удержаться.

Я точно упаду в обморок. Я не думаю, что моё сердце выдержит ещё один удар. Я тянусь к самой узкой вазе в шкафу и достаю её.

— Какие у тебя планы на День святого Валентина? — спрашивает он.

Ваза выскальзывает, и я перехватываю её обеими руками, ловя до того, как она ударится о пол. Я наконец ставлю её на стойку и разворачиваюсь на месте.

— Не знаю, — говорю я. — Я не планировала праздновать. — Затем застенчиво признаюсь: — Наверное, я буду работать.

Он медленно кивает.

— Хм.

— Я никогда особо не праздновала День святого Валентина, — говорю я. По крайней мере, мы с Бо никогда не праздновали. Мы говорили, что нам не нужны праздники, чтобы доказывать нашу любовь друг другу. Что это пошло и показушно. Но после нашего разрыва я поняла, что мне довольно нравятся розовый и красный и вырезанные сердечки. Мне нравится эта пошлость.

— Хм, — повторяет Гриффин, больше себе, чем мне.

— Что это за пещерное мычание?

— Я бы хотел провести День святого Валентина с тобой.

Он говорит это так безапелляционно. Я хватаюсь за край кухонной стойки.

— Что? — спрашиваю я. Нервный смех щекочет горло. — Зачем? Что бы мы даже делали?

— Не знаю. Ужин? Кино? Чёрт, ты можешь надеть красивое платье, а я постараюсь выглядеть хотя бы наполовину так же хорошо, и мы можем куда-нибудь сходить. Может, поесть блинов. Всё, что ты захочешь.