Любовь ощущалась именно так (ЛП), стр. 56

Бо, Бо и снова Бо.

Я не отвечала.

Я не знала бы, что сказать.

И по какой-то глупой причине это чувствовалось бы как предательство, если бы я ответила.

— Эй. — Голос Гриффина заставляет меня подпрыгнуть.

Я оборачиваюсь. Он стоит с Авой на бедре.

Он фыркает смехом через нос.

— Ты сегодня как заяц. Что происходит?

Я смеюсь в ответ, проводя большим пальцем по лаку.

— Ничего. Просто проверяю почту.

Мой другой кулак сжимает телефон крепче. Его глаза дергаются к нему. Я прижимаю его ближе к себе.

Я не хочу хранить секреты от Гриффина. Не то чтобы он заслуживал знать что-то; мы не встречаемся. Но я всё равно ловлю себя на том, что наклоняюсь ближе, желая поделиться экраном.

Ава моргает, глядя между мной и её отцом, будто гадая, почему мы оба молча анализируем друг друга.

Гриффин указывает на дверь туалета позади меня.

— Не против, если я…? — Это женский туалет. И единственный с пеленальным столиком.

— О. Да, прости. — Я отступаю в сторону, когда он входит с Авой. Но не раньше, чем бросает мне ободряющую улыбку, от которой у меня подкашиваются колени.

Боже мой, что я делаю?

Он отец двухлетней девочки. Он пишет альбом. Ему не нужно беспокоиться обо мне. Ему точно не нужно, чтобы я по нему сходила с ума. Но иногда я хочу показать ему свои сценарии только для того, чтобы увидеть его улыбку. Я хочу придумывать новые голоса для кукол, потому что это заставляет его смеяться. Я хочу смотреть, как его пальцы танцуют по клавишам пианино, закрывать глаза и впитывать его шепчущиеся тексты.

Я полностью схожу с ума.

Я слышу жужжание диспенсера для бумажных полотенец, и дверь снова распахивается.

Гриффин замирает. Я тоже.

— Снова здравствуйте, — медленно говорит он.

— Не преследую тебя, — шучу я, но судя по тому, как он моргает на меня, это явно не сработало.

Я неловкая.

Это неловко.

Он прочищает горло, опуская Аву. Мой папа выходит из-за угла.

— Эй, вы двое. Вы… э-э… — Он смотрит между мной и Гриффином. — Хотите, я отведу её обратно?

Гриффин кивает.

— Спасибо. Да. Мне нужно поговорить с Бев.

Он заставляет нас говорить наедине.

Зачем?

Моё горло сжимается.

Вот так я и умру: от сердечного приступа в кафе моих родителей.

Ава ковыляет прочь в сопровождении моего отца.

И затем остаёмся только мы.

У меня во рту пересохло, когда глаза Гриффина медленно и целенаправленно поворачиваются ко мне. Сосредоточенно.

— Ты вела себя странно, — говорит он.

— О, — единственное, что я могу выдавить.

— Я просто говорю, как есть.

— Хм. Ну, хорошо. — Может, если я буду звучать беззаботно, я поверю в это.

Он вдыхает, потирая ладонью бороду.

— Это было не… — Он выдыхает. — Когда мы…?

Моё тело вспыхивает, как молния, ударяющая в дерево и поджигающая его. Маленькие языки жара спускаются к конечностям и кончикам пальцев. Он собирается заговорить о кровати. Об объятиях.

— Нет! — Слово вырывается из меня. — Нет. Нет-нет-нет.

Уголок его рта приподнимается.

— Много «нет», — говорит он.

Мои плечи опускаются.

— Знаю. — Я дарю застенчивую улыбку на игру слов. Это вызывает ответную дёргающуюся улыбку.

— Что происходит, Би?

Я вздыхаю. Я устала от этого секрета. Гриффин много работает для многих людей, и он заслуживает кого-то, кто делает то же самое для него. Кто говорит ему именно то, что происходит, — а не просто «всё отлично, и точка». К тому же, я никогда не была хорошей лгуньей.

Я разблокирую телефон, открываю сообщения и протягиваю их Гриффину.

Я вижу момент, когда он замечает имя отправителя, потому что его челюсть напрягается.

Я пододвигаю телефон ближе.

— Прочитай. Я не против.

Колеблясь, Гриффин берёт мой телефон. Пока его глаза пробегают по сообщениям, я тоже вижу слова Бо. Каждое сообщение — это призрак «Помнишь, как…» и «Я писал песни, которые похожи на тебя. Это странно?»

Хотела бы я сказать: «Всё это странно, Бо», но этот ящик Пандоры слишком сложно открыть. Как будто он продолжает с того места, где мы остановились два года назад. Никаких свиданий с другими. Никаких обидных слов. Никакого вирусного видео, где его фанаты нападали на меня.

Как будто я просто забуду.

Как будто я снова влюблюсь в него.

Рот Гриффина выпрямляется в напряжённую линию, когда он заканчивает. Он смотрит на жёлтые стены кафе, куда угодно, только не на меня. Его челюсть дёргается, будто он обдумывает тысячу вещей и не может остановиться на одном слове.

Он ненавидит меня. Должно быть.

— Бо не писал мне годами, — говорю я.

— Почему сейчас? — спрашивает Гриффин.

У меня было время подумать, и я знаю почему.

Я знаю, что мне нравится.

Гриффин. Гриффин и его колени. Гриффин и его «Эй, детка».

Когда я не отвечаю, Гриффин переносит вес с одной ноги на другую. Он медленно кивает.

— Я.

— Да.

Я вижу, что он зол, по маленьким морщинкам на лбу, но они исчезают, когда он смотрит на меня, будто анализирует мои эмоции и заменяет их своими в реальном времени, чтобы подстроиться под меня.

— Ну… как ты к этому относишься? — спрашивает он.

Моя голова откидывается назад.

Он не ненавидит меня?

Бо никогда не задавал таких вопросов. Если кто-то другой писал мне, это всегда вызывало у Бо ревность. Собственничество. Тогда это казалось лестным. Теперь это кажется таким ребяческим.

— Мне это не нравится, — признаюсь я.

— Мне тоже, — соглашается Гриффин без обиняков.

— Я не знаю, как ответить.

— Ты вообще хочешь?

Я думала, что почувствую себя между молотом и наковальней, когда мы перейдём этот мост, но камень Бо так давно выкатился из моей жизни. Теперь есть только Гриффин. В этом нет ничего сложного.

— Нет, — отвечаю я.

Гриффин склоняет голову набок.

— Ужасно, если я скажу, что тоже не хочу, чтобы ты отвечала?

Я улыбаюсь вопреки себе. Музыкальный автомат в кафе с Билли Джоэлом, Элтоном Джоном или Джоном Денвером звучит как мозаика звенящих нот в моих ушах, приглушаясь словами Гриффина.

— О чём ты думаешь? — спрашивает он. Его тон низкий и хриплый. Как и его руки.

Это становится сложным. Слишком сложным. Отношения — дружба — рождённые из фальши и деловых сделок.

Кто мы вообще?

Мы что-то?

Мы друзья. Гриффин сказал это. Это не была иллюзия. Это было реально.

Мы друзья.

Гриффин Патрик и Би.

Он усмехается, слабо и болезненно.

— Давай, я вижу, как шестерёнки крутятся.

Я смеюсь.

— Да, ну…

— Ну? — подбадривает он.

Я издаю неровный выдох.

— Ну… — Слово затихает на моём языке.

Наши глаза скользят друг по другу. Я внезапно осознаю, как близко мы стояли, скучившись вокруг телефона, как у костра. Я качаюсь назад, неустойчиво на ногах, колени дрожат от того, как он нависает надо мной. Мои плечи касаются стены.

Он смотрит на меня сквозь полуопущенные веки, скользя по моим щекам, губам, вниз по шее. Я вижу, как его кадык дёргается.

Он нервничает?

В последние несколько лет с Бо он никогда не казался нервным рядом со мной. У него была та уверенная небрежность, та манера человека, который знает, что не потеряет тебя. Будто неважно, что он говорит.

Гриффин не Бо.

Я открываю рот, чтобы сказать это. Я не знаю, что это будет означать, но Гриффин должен знать, что он уникален. Он ничем не похож на Бо.

То, что срывается с моих губ, совершенно другое.

— После церемонии… ты сказал, что знаешь, что тебе нравится. — Я шепчу это, как секрет, который хранила в себе всё это время.

Гриффин наклоняется ближе. Пряди его густых волос падают из-за уха, окутывая нас его растрёпанной каштановой гривой, скрывая от остального кафе.

— Да, сказал, — бормочет он. Это низко, насколько возможно шёпотом, но с жёстким оттенком, как палец, скользящий по острому лезвию. Нежно, но намеренно. Осторожно.