Искра Свободы 6 (СИ), стр. 32

Практичность Амели иногда принимала совсем уж людоедские формы.

Я ещё раз прошёлся вдоль дорогого, потрогал борт. Дерево было сухим, крепким, и пахло смолой, а не тленом.

Я уже почти всё для себя решил, но задал вопрос, который зародился в голове во время беседы с Этьеном. Вопрос, ради которого я, если честно, и тащился на эту пристань.

— А как на такой корабль можно напасть?

Амели, говорившая о качестве досок, осеклась на середине фразы и посмотрела на меня как на не вполне здорового.

— Захватить или потопить, — продолжил я как ни в чём не бывало. Похлопал ладонью по высокому борту дорогого. — Вот этот, например.

Амели прищурилась, и в глазах у неё мелькнуло понимание. Неправильное, но она об этом пока не знала.

— А, ты про пиратов, — протянула она с явным облегчением. — Правильно опасаешься. Семь тонн товара — это как идти через лес, обвешавшись золотыми цепями, и громко звенеть.

Амели деловито кивнула на дорогой.

— С высокого борта отбиваться проще, вот что. К нему на плоскодонке не подскочишь: сверху тебя веслом или багром достанут раньше, чем зацепишься. Команда стоит с луками наверху, и нападающие на воде для них как утки. Дорогой ещё и потому дорогой, что живучий. Гнилой абордажник берёт легко: борт низкий, шагнул да вырезал всех.

Дельно. Я запоминал, а Амели, войдя во вкус, продолжала загибать пальцы.

— Потопить сложнее, чем захватить. Дерево тонет плохо, пока трюм не полон воды. Пробьёшь борт — команда законопатит, вычерпает и корабль до берега дотянет. Надёжнее всего разбить на камнях. Если знаешь реку, можно нарочно завести на перекат, где течение всё сделает само. Или запалить: смола, парус, канаты — горит как свечка. Но это уж совсем по-разбойничьи.

Окончание фразы она произнесла с той брезгливостью, с какой честный человек говорит о воровстве. И вот тогда в её голове что-то наконец сошлось. Она медленно повернулась ко мне, и глаза её сузились.

— Погоди. Ты чего это выспрашиваешь?

Я не успел ответить.

— Ты… — Амели даже отступила на полшага, будто я на её глазах отрастил вертикальные зрачки и чешую. — Ты грабить собрался? Речным разбоем заняться⁈

Лис поперхнулся и отвернулся, но плечи у него подозрительно затряслись.

— Знаешь, что с пиратами делают, когда ловят? — Амели говорила громким свистящим шёпотом, чтобы не слышали на пристани, но по накалу это был крик. — Их не вешают. Их к бревну прибивают и по реке пускают, чтобы всем показать! Я с такими всю жизнь на воде воюю, а ты…

— Амели.

— … а он у меня спрашивает, как корабль топить! Да я тебе…

— Амели. — Я поднял руку. — Пиратствовать я не собираюсь.

Она замолчала, но смотрела всё ещё волком, явно не веря ни единому слову.

— Честно. Грабить проходящие суда, топить купцов ради груза — это не ко мне. Мне своих проблем хватает, — я выдержал паузу. — Но вот с конкурентами, возможно, придётся разобраться.

Обвинять девушка меня перестала, но по-прежнему смотрела недоверчиво.

— Представь, что кто-то повезёт по реке груз. Очень нехороший груз, который сильно осложнит жизнь и мне, и тебе, и нашей будущей фактории. И этот груз должен утонуть. Вместе с кораблём.

Перемена в Амели произошла мгновенно. Волк из её взгляда никуда не делся, только теперь смотрел уже не на меня, а на незримого противника. Брезгливость сменилась деловитой, чуть кровожадной сосредоточенностью, с какой Амели недавно объясняла, чем гнилой борт хуже дорогого.

— А. Конкуренты, — протянула она совсем другим тоном, будто пробуя слово на вкус и находя его приятным. — Конкурентов топить — это другое дело. Это правильно. Но никакого грабежа!

Я мысленно отметил, что мораль у проводницы устроена любопытно. Грабить чужих — грех и с бревном в реку. А вот пустить на дно того, кто мешает её собственному делу, — святое и богоугодное занятие. Впрочем, спорить с такой моралью, когда она играет мне на руку, я не собирался.

Лис наконец справился с собой и повернулся к нам с совершенно серьёзным лицом.

— Кого топим?

— Пока никого. Я так, на всякий случай спрашиваю, — поправил я охотника.

А сам задумался о том, что у меня появилось две рабочие схемы, как разобраться с кораблём «фениксов». Сжечь или разбить о камни. Идея сжечь корабль вместе с Чашей Владыки мне нравилась больше. Была в этом решении некая злая ирония в ответ на костры местного бога и Инквизиции. Да и епископ просил корабль именно сжечь. Что ж, со средством уничтожения цели я определился.

Я позволил себе короткую недобрую улыбку и вновь посмотрел на корабли.

— Будем брать дорогой, — сказав, я заметил, как загорелись глаза Амели, и поспешил добавить: — Но не прямо сейчас. Нужно решить вопрос с дополнительным финансированием и согласовать всё с епископом и теми, кто за рекой.

Вопреки моим ожиданиям, огонь в глазах Амели не потух. Наоборот, разгорелся ещё сильнее.

— Кстати, о деньгах, командир, — слово «командир» она произнесла без издёвки, и меня это сразу насторожило. — У меня есть 10 соляров. То, что получила от тебя как выплату, и кое-какие мои сбережения. Это немного по сравнению со стоимостью корабля и всем остальным. Но я хочу вложить их в общее дело и получить пай.

Я посмотрел на Амели. Потом на Лиса. Потом, зачем-то, на корабль, будто он мог что-то подсказать.

Десять соляров на фоне такого судна — капля. Но дело не в сумме. Наёмный проводник считает дни до расчёта. Пайщик считает, сколько корабль привезёт за сезон, и ругается с плотником за каждую доску так, будто доска его собственная. Потому что она и правда его собственная. На Земле это называлось долей в капитале и работало лучше любых премий. Здесь, судя по глазам Амели, сработает тоже.

— Ты понимаешь, что пайщику платят не всегда? — уточнил я. — Рейс может не окупиться. Корабль может утонуть. Тогда твои десять соляров утонут вместе с ним.

— Я на реке выросла, командир. — Амели дёрнула плечом. — Я знаю, что тонет, а что нет.

Ладонь её при этом лежала на поясе, там, где под курткой угадывался кошель. Все десять золотых она носила с собой. Похоже, решение было принято задолго до того, как она его проговорила.

Я повернулся к охотнику.

— А ты что думаешь?

Лис молчал. Не так, как молчит человек, которому нечего сказать. А так же, как утром во дворе, когда прикидывал, есть ли смысл строить факторию.

— Мне деньги, в общем-то, ни к чему, — наконец произнёс он. — Самый лучший лук я себе уже купил. Дом покупать не хочу: в нём я и недели не высижу, — Лис посмотрел на реку, туда, где за поворотом начинались земли, по которым он когда-то ходил графским егерем. — Егеря до старости не доживают. А кто доживает, тот сидит на паперти и рассказывает, какого зверя когда-то взял. Я так не хочу.

Говорил он спокойно, без сожаления. Словно пересчитывал стрелы в колчане.

— А старость наступит. Вряд ли ты, командир, сможешь организовать мне Искру (Е+) ранга, — замечание резануло мне ухо, но сам Лис произнёс его без укора или надежды. — Так что я тоже хочу вложиться в дело, которое будет меня кормить, даже если я не смогу ходить по лесу.

Охотник усмехнулся.

— Пенсия, командир. Слово смешное, но штука полезная.

— И сколько?

— Как я и говорил, деньги мне ни к чему, так что отдам всё, что есть. Сорок соляров, — Лис помолчал и честно добавил: — Без пяти лоренов. Их вчера в кости проиграл.

Я достал 5 лоренов и передал их Лису.

— Это были необходимые расходы на проведение операции и они покрываются из бюджета отряда, — произнёс я, заметив, как на слове «операция» навострила уши Амели.

Спрашивать девушка у меня ничего не стала, но из Лиса, похоже, вытрясет всю душу.

А ещё я отметил, что отец Марко с поручением справился быстро. Двадцать золотых из ларца Джулиано уже утром лежали в кошеле у Лиса. Видимо, Марко предпочитал, чтобы краденое золото не задерживалось в стенах собора дольше необходимого. Та его половина, которая не была пожертвованием, разумеется.