Последние тайны Ватикана, стр. 39
На протяжении месяцев Ратцингер наблюдал за скапливавшимися неинтересными документами и пресными текстами, угрожавшими превратить Собор в банальную рутину. Он с беспокойством отмечал, что подготовительные комиссии разработали семьдесят «схем», составивших приблизительно две тысячи печатных страниц, что было «вдвое больше общего количества документов всех предыдущих Соборов вместе взятых!» Более того, он заметил, что все эти тексты отличались «узостью» и «ригидностью». Он сожалел, что в них не нашлось места библейскому, патриотическому и литургическому обновлению, к которому на протяжении нескольких последних десятилетий так тяготели немецкие богословы…
Богословский балет
В преддверии важного заседания Центральной подготовительной комиссии, намеченного в Генуе на 20 ноября 1961 года, Фрингс попросил Ратцингера подготовить основной документ о том, каким должен был стать II Ватиканский собор в свете I Ватиканского собора, состоявшегося сто лет тому назад. Польщенного молодого человека дважды просить не пришлось. «Эта работа была настолько хороша, — рассказывал позже Фрингс, — что я внес всего одну правку». Член той же самой подготовительной комиссии архиепископ Мюнхена кардинал Депфнер попросил Фрингса переслать ему копию этого выступления, которое он нашел весьма позитивным как в отношении будущего более глубокой и свободной религии, так и в отношении шансов, которые имели литургическое и мари-альное движения и т. д. Даже слишком позитивным.
— Это красивые мечты о будущем, — вздыхал Дёпф-нер, — однако не всем им суждено сбыться…
В этот документ Йозеф Ратцингер добавил несколько собственных соображений по поводу будущего Собора, немного их замаскировав. Так, благодаря ему, его патрон заявил, что «сегодняшний человек» может отвернуться от католической Церкви, если будет продолжать относиться к некоторым ее «традиционным практикам» как «тоталитарным»; он высказал опасение, что на Соборе «навязанные сверху мнения» подавят собой «истинные интеллектуальные дебаты», и, наконец, что Собор, оказавшись в ловушке мнений своих догматических стражей, не послужит «истинному общему исканию истины».
Чего только ни говорили об этом безличном и неизвестном «сегодняшнем человеке». Распространенное таким образом мнение было мнением самого Ратцингера, сожалевшего о том, что скованная своими архаизмами Церковь была не в состоянии бороться против историцизма в плане богословия и релятивизма в плане религии. Его диагностика вполне совпадала с мнением Фрингса, Дёпфнера и даже Иоанна XXIII, который тепло поздравил архиепископа Кёльна с его выступлением в Генуе 23 февраля 1962 года.
— Это не моя речь, она принадлежит профессору Йозефу Ратцингеру, — честно признался папе Фрингс.
Ратцингер попал в точку. Если кардинал Фрингс еще колебался по поводу привлечения молодого баварца к делам Собора, то никто не сомневался в том, что энтузиазм папы, с которым он цитировал это генуэзское выступление, окончательно укрепил его выбор. Фрингс, у которого в сопроводителях уже числился его личный секретарь Хуберт Люте, решил привести с собой и этого молодого, умного, образованного и внимательного богослова. И потом, природная любезность Ратцингера нравилась пожилому 75-летнему архиепископу, который с трудом передвигался и почти ничего не видел.
Весной 1962 года германоязычные богословы, такие как Карл Ранер и Ганс Кюнг, начали потихоньку «подбираться» к тому или иному архиепископу. Первый был заинтересован в сопровождении на Собор архиепископа Вены кардинала Кёнига; второй колебался в принятии предложения епископа Роттенбурга монсеньора Лайпрехта. Для всех этих славных и немного амбициозных священников поездка в Рим стала настоящим захватывающим приключением. В своих Мемуарах Ганс Кюнг рассказывал, что Ранер написал ему о своем намерении «учредить на время Собора клуб вместе с Ратцингером, Семмерлотом, Конга-ром, Шиллебиксом…»
Однако некоторые небезызвестные богословы оказались вне общего праздника. Так, 57-летний швейцарец Ганс Урс фон Бальтазар, один из величайших католических мыслителей своего времени, был лишен участия в Соборе из-за того, что двенадцать лет назад оставил Общество Иисуса. В результате этого инцидента в его сердце на долгие годы затаилась глубокая обида. То же самое касалось и доминиканца Мари-Доминик Шеню, отношение к которому было испорчено из-за его смелой защиты священников-рабочих четырехлетней давности и который должен был довольствоваться должностью «личного» советника мальгашско-го епископа без официального статуса «эксперта» (peritus), позволявшего ему хотя бы просто присутствовать в базилике на заседаниях…
Ратцинегер об этих неприятностях не знал. Но о поездке в Рим ему стало известно раньше, чем его коллегам. 4 апреля 1962 года в Кёльне, держа руку на Евангелии, он торжественно произнес клятву на латыни:
— Я, Йозеф Ратцингер, клянусь в верности и послушании папе Иоанну XXIII и его законным преемникам… Я даю обет с величайшим усердием выполнять задачи, которые возложит на меня кардинал Фрингс…
Данный текст включал в себя также отказ от всякого поощрения и обещание хранить работу Собора в тайне. Касательно первого пункта проблем не было: самая богатая в Европе немецкая Церковь позволяла своим священникам жить достойно. Второй пункт, который Ратцингер готов был соблюдать неукоснительно, спустя несколько недель рассеялся как дым под натиском аккредитованных на Соборе журналистов: вскоре каждое утро многочисленные наблюдатели стали узнавать через прессу, что говорилось накануне в соборе Святого Петра!
С юношеской походкой и румяным лицом Ратцингер был на сорок лет моложе своего архиепископа: зачастую отцов Собора и их советников разделяли десятки лет. Именно такая связка двух разных поколений и определяла динамику Собора. Когда Ганс Кюнинг и Йозеф Ратцингер паковали чемоданы для поездки в Рим, одному было 34 года, другому 35 лет. Этим двоим суждено было стать самыми молодыми «экспертами» и младшими участниками II Ватиканского собора. Некоторые старые прелаты не без определенной снисходительности называли их «teenagers».
При отъезде будущие друзья едва были знакомы. Они виделись всего один раз в 1957 году. Преподававший в Бонне Ратцингер опубликовал хвалебную рецензию на книгу Кюнга, который преподавал в Тюбингене. Они познакомились позже в Риме в кафе на виа делла Консилья-цоне. Позже Кюнг рассказывал, что Ратцингер произвел на него впечатление «застенчивого» парня с «незримой церковной елейностью», человека «довольно симпатичного» и, что особенно важно, «одного с ним возраста, с которым можно было общаться на равных». Кюнг часто судил о людях по самому себе. После Собора они разъехались по своим местам, однако продолжали общаться «на равных» в течение сорока следующих лет…
«Все очень сильно беспокоились!»
Четверг, 10 октября 1962 год. Накануне официального открытия II Ватиканского собора в приходе Санта-Мария-дель-Анима вокруг кардинала Фрингса, которого папа назначил членом Соборного «председательства», собрались германоязычные епископы и богословы (немцы, австрийцы, швейцарцы и люксембуржцы). Фрингс поручил Ратцингеру организовать дискуссию и представить первые доктринальные схемы, которые готовились обсуждать отцы Собора. Такое свидетельство доверия было очень примечательным. Собор еще не начал свою работу, а скромный и застенчивый Йозеф Ратцингер уже успел стать «звездой».
В тот же вечер в посольстве Германии состоялся большой прием, который отнюдь не отличался праздничной атмосферой и на котором царила «некоторая неловкость», сразу бросившаяся в глаза Ратцингеру. Большинство присутствовавших на приеме епископов и богословов не скрывали своего пессимизма по поводу торможения работы Собора со стороны курии, которая контролировала дискуссионные схемы, невзирая на проповедуемое Ианном XXIII аджорнаменто. Они также констатировали, что выборные списки епископов различных соборных комиссии были полны неизвестными бюрократами и послушными наблюдателями. Чувствовалось, что курия надеялась на непродолжительность собора и на то, что в ходе него будет лишь голосование по пресным текстам и грандиозные церемонии. В своих воспоминаниях Ганс Кюнг писал: «Шеню, Конгар, Даниелу, Любак, Ранер, Ратцингер, Шил-лебикс — все очень сильно беспокоились!»