Арматор (СИ), стр. 11

К вечеру, когда багровое солнце лениво опустилось за лесистый мыс, обе группы снова уселись друг против друга, скрестив ноги на остывающем песке.

Условия мирного договора собирали по крупицам, мучительно и долго, словно подгоняя кривые доски в гнилой корабельный корпус. Под торговый двор застолбили нейтральную полосу на пустующем берегу возле удобной глубоководной стоянки.

Юридически земля оставалась в племенной собственности; русским же милостиво дозволялось воткнуть там склад, избушку для приказчика и хлипкий причал. В качестве первоначального взноса за аренду мы сразу отсчитали две двуручные пилы, вязанку топоров, мешок муки и бочонок жесткой солонины. Строительство лесопилки и закупку у них леса клятвенно пообещали начать после доставки тяжелой техники и квалифицированных кадров.

На территории торга вводилась единая система мер и весов. Прайс-лист жестко привязывался к качеству товара, а не к родословной клиента. Старые кредиторские задолженности не списывались, но и будущие жирные контракты никому не гарантировались авансом. Функции третейского судьи возлагались на русского приказчика в компании двух старейшин-асессоров.

Пожалуй, главным достижением стало то, что режим тишины теперь распространяется не только на базарную площадь. Отныне сквомиши лишались права топить лодки конкурентов в соседнем заливе, чтобы потом являться к нам за топорами с невинными лицами младенцев. Масквим же запрещалось устраивать таможенные кордоны на водных путях, прикрываясь внутренними разборками.

Пару раз переговоры глухо буксовали. Извлекались замшелые скелеты из шкафов: за давно истлевшие трупы требовали свежей крови; в ответ припоминали обиды времен царя Гороха. Затянись эта историческая дискуссия, и к моменту подписания мировой мы бы накопили неоплатных счетов на три поколения вперед.

— Старые раны не рубцуются, — философски изрек через переводчика хромой воин. — Но сегодня мы прижжем их каленым железом, чтобы не плодить новые.

Ушастый старик долго жевал беззубым ртом. Затем медленно провел сухой ладонью по песку, стирая все любовно начертанные ранее долговые борозды.

В итоге «общий мир» всё же приняли, хоть и скрипя зубами.

Рослый предводитель тотчас отрядил гонца в свой лагерь. Посыльный резво обернулся, притащив сверкающую медную пластину и две отлично выделанные шкуры. Старик масквим придирчиво ощупал виру и торжественно вручил её родственнику подстреленного гребца. Первый долг был закрыт публично, под протокол.

Однако свой главный козырь хитрый дед приберег напоследок: он громко, чтоб слышали все, напомнил, что масквим причитается секрет добычи белой соли. Не туманные байки, не алхимические шарады Ивана, а четкий техпроцесс с точными дозировками. Я кивнул, подтверждая сделку. Мастер-класс наметили на завтра, аккурат после примирительной попойки. За одну короткую ночь нам предстояло организовать и грандиозный банкет, и запустить в работу миниатюрный химический комбинат.

Новоиспеченные аманаты поднимались по трапу «Елисаветы» плечом к плечу, старательно сверля взглядами палубу, лишь бы не смотреть друг на друга. Боцман Ерофеич, не страдая излишним политесом, отрядил им койко-места у самой переборки, швырнул два казенных одеяла и безапелляционно постановил жрать из одного котла. В тонкостях международной дипломатии старый морской волк придерживался сугубо спартанских принципов.

На берегу тем временем выросли два обособленных лагеря, разделенные внушительной санитарной зоной. Посередине замаячили наши вооруженные патрули. Конфисковывать арсеналы не стали, но к нейтральной торговой полосе с дубьем категорически не пускали.

С наступлением сумерек закипела подготовка к грядущему торжеству. Свежего мяса у масквим мы выменяли с запасом. Муки из корабельных закромов я отвалил щедрой рукой, хотя капитан Сукин, наблюдая за распарыванием мешков, позеленел так, словно из него живьем тянули жилы. Корабельный кок, обливаясь потом, месил крутое тесто в двух исполинских деревянных лоханях. Матросня остервенело крошила мясо тесаками, а местные скво, весело щебеча, раскатывали лепешки, попутно бракуя и переделывая корявую стряпню русских мореманов.

Первые пробные пельмени выходили габаритами с хороший кулак, грозя разорвать едоку пасть. Вскоре женщины смекнули суть кулинарного концепта и дело пошло изящнее. К полуночи весь берег был усеян импровизированными подносами, стыдливо прикрытыми влажной дерюгой. Варить эту углеводную бомбу предполагалось поутру, пустив в ход не только корабельные котлы, но и пузатые медные чаны дикарей.

Иван тем временем, священнодействуя над костром, готовил соляной опыт. Ушастый старик притащил горсть грязной, серой соли, отдающей горечью, которой обычно давились его соплеменники. Иван брезгливо растворил бурду в кипятке и оставил мутную жижу отстаиваться. Неугомонный Тилезиус тут же полез под руку с какими-то мензурками, намереваясь высчитывать пропорции, а педант Горнер принялся строчить в своей пухлой тетради, фиксируя каждую мелочь.

— Растолкуй им, — наставлял Иван Мезенцева, помешивая варево, — сперва всякая дрянь на дно ляжет. Чистую водицу сверху аккуратно сливаем. Опосля бухаем зольного щёлока, но по чуть-чуть. Тут вкус чувствовать тонко надо: осьмушку золотника [1] не доложишь — ещё горько, а столько же переложишь — испоганишь, вкус мыльным станет. Потом даем отдохнуть и через тряпицу цедим. А выпаривать — не досуха! Последнюю водицу, в коей вся горечь и кроется, не жалея, вон сливаем.

Чтобы осадок не перекалился и не испортил вкус, Иван хитроумно приспособил под медный чан толстую песчаную подушку, сберегающую и равномерно распределяющую тепло от углей — технологический нюанс, вызвавший у дикарей почти религиозный трепет.

— Как без пробы понять, что щёлока надо именно столько? — докопался дотошный Тилезиус.

— То мне не ведомо, барин, я чутьём определяю!

Человека науки столь ненаучный подход глубоко оскорбил. Затребовав аптекарские весы, немец принялся фасовать порошок, гневно бормоча проклятия на родном наречии. Иван снисходительно взирал на эти пляски с бубном взглядом прожженного практика, впервые в жизни столкнувшегося с кабинетной теорией.

— До рассвета управитесь? — поинтересовался я, оценивая масштабы бедствия.

— Если герр Тилезиус прекратит пересчитывать каждую песчинку, — огрызнулся Горнер. — Несомненно управимся.

Услышав свою фамилию, немец взвился от негодования. Пришлось оставить эту троицу разбираться самостоятельно. Пока ученые мужи до хрипоты спорили с суровым практиком Иваном о химических первопричинах, соль в чане понемногу очищалась от примесей.

Утро выдалось пронзительно ясным. Оба аборигенных лагеря поднялись на ноги раньше наших вахтенных. Люди, позевывая, стягивались к размеченному торговому периметру, благоразумно оставляя дубины в кустах, и рассаживались строго по своим углам ринга. Хрупкий мир пока держался исключительно на социальной дистанции да на нацеленных чугунных жерлах «Елисаветы», но для вторых суток это уже был колоссальный прорыв.

Пельмени летели в кипяток целыми корзинами. Боцман Ерофеич дирижировал поварами тем же луженым басом, которым давеча отдавал команды пушкарям. Мишень поменялась, но манера руководства осталась неизменной.

Когда над лагерями поплыл одуряющий мясной дух и разнесли первые дымящиеся порции, градус напряжения заметно спал. Лопать с набитым ртом и одновременно сверлить соседа ненавидящим взглядом — задача нетривиальная для любого этноса. Вскоре, сыто отрыгивая, начали ревниво присматриваться: у кого пельмень жирнее слеплен и кому наваристого бульона больше плеснули. Спустя четверть часа какой-то языкатый сквомиш, ткнув заскорузлым пальцем в сторону уплетающего за обе щеки Ерофеича, выдал цветастую тираду.

— Утверждает, что этот бородатый русский жрет, как пятеро здоровых мужиков, — хохотнул Мезенцев.

Боцман с неохотой оторвался от бездонной миски, утирая засаленный подбородок.