Планария, стр. 3

Вот было бы здорово не заболеть раком, думаю, но никакого смысла в этом нет. Как будто я хотела заболеть. Но почему я должна все это терпеть? Не могу согласиться, что мне просто не повезло. Почему вот я заболела раком, а не, например, эта молоденькая сестричка-неумеха, которая уже несколько раз по новой всаживает в меня иголку. Ну, вообще-то не только я одна. Наверное, все мужчины и женщины, старики и молодежь, которые ожидают в этой очереди несколькоминутной консультации врача, больны раком. Охренеть, какая онкопопуляция. Неудивительно, что здесь все поставлено на поток.

И все равно приходится ждать. От этого дико досадно. Почему нет четкой системы приема в определенное время? Ладно я не работаю, а остальные, у кого выходные: суббота-воскресенье? К тому же ждешь эту тучу времени, а прием-то длится всего пять минут. Понимаю, что и до меня, и после – очередь, но, может, хоть немного проявили бы заботу и участие? А мне только и скажут: “Месячных у вас не будет”. А начнешь колоть гормоны, так и голова кружится, и спать невозможно, каждые два часа просыпаешься в липком поту, лицо покрывается странными красными пятнами, и чувствуешь усталость и слабость, от которой тошнота подкатывает (а то и реально тошнит).

И когда я говорю об этом лечащему врачу, он только отвечает: “Такое тоже в общем-то бывает”. И все. Это-то ладно, но когда он сказал: “Этот препарат помогает справиться с раком груди, но повышает вероятность рака матки”, я просто выпала в осадок. Надумала себе всего и пошла по собственной инициативе на прием к гинекологу, а она и говорит: “Обычно этот препарат назначают на полгода, а вам уже полтора года колют, странно”. В принципе она проконсультировалась с моим лечащим врачом, а тот ответил: “Без уколов есть риск образования метастазов, а потом и жалеть поздно будет”.

Если колоть препарат, который назначают всего на полгода, в три раза дольше, то не будет ли побочек? Смогу ли я родить ребенка? Эти вопросы беспокоили меня, но никаких вариантов найти на них ответы не существовало. Я пробовала читать в библиотеке книги на подобные темы, но об этом нигде не писали. И мой лечащий врач, и женщина-гинеколог, похоже, были убийственно заняты – беспокоить их лишний раз мне было неудобно. Вряд ли они издеваются надо мной – наверное, и правда не знают.

К тому же, с точки зрения врачей, мне, вероятно, повезло: опухоль разрослась аж до пяти сантиметров, но патологоанатомическое исследование показало всего первую стадию рака, и удалось обойтись без радиологии и химиотерапии. Так-то оно и так, но быть благодарной за спасение жизни никак не получалось. Я такую сумму денег отвалила, кошмар.

Сегодня я прождала четыре часа и пятнадцать минут, пока медсестра не вызвала меня и сказала:

– Сейчас ваш доктор на операции. Вы не против, если вас посмотрит другой специалист? Или придете в следующий раз?

Я даже рассердиться толком не смогла: у меня и так анемия, а тут еще и кровь забрали, поэтому только кивнула. У меня и с лечащим врачом-то нет доверительных отношений, а что говорить тому, кто вместо него, вообще не понимаю.

Но я вошла в кабинет, и когда меня спросили, каково мое состояние, пожаловалась на тошноту, головокружение и беспокойство по поводу гормонотерапии. Врач, который выглядел на тридцать с небольшим, коротко ответил: “Я замещаю вашего врача, поэтому не могу ответить на ваши вопросы. По поводу головокружения обратитесь к терапевту”. В голове моей злобно вертелась фраза одного комика: “Крови моей хотите?!”, но я поклонилась и вышла из кабинета.

Вот и сегодня мне сделали ужасно болезненный дорогущий укол, который почему-то не покрывался страховкой.

Не вешай нос – так я обычно убеждала себя, но еле волочила ноги до парковки, и в глазах у меня стояли слезы. Я понимала, что так нельзя, но руки сами взяли телефон, и я позвонила Хёскэ.

– А, Рун-тян? Ты закончила с больницей? – послышался его беззаботный голос. У меня были странные чувства: то ли мне приятно, то ли раздражает.

– Да. А ты еще в институте? Забрать тебя?

– Давай, был бы рад. Тогда буду ждать тебя в Маке.

Все равно мне стало полегче на душе. Я положила трубку и увидела идущую через парковку миниатюрную женщину, которая поклонилась мне. Хотя мы находились на некотором расстоянии друг от друга, я сразу поняла: она, и поклонилась ей в ответ. Мы неоднократно встречались в больничной курилке, но после выписки я увидела ее впервые.

Несмотря на то что это гигантский стационар, состоящий из трех многоэтажных корпусов, курилка здесь всего одна – что, наверное, для больницы в самый раз. К тому же это комната без окон площадью в шесть татами [1] с искусственной вентиляцией, так что ничего особенно хорошего я сказать про нее не могу. Но как только я смогла передвигаться, то стала ходить туда, взяв сигареты, которые мне принесла подруга. Там иногда я встречала эту женщину в больничной пижаме. Она всегда рассеянно курила в одиночестве. Красивая, она привлекала к себе внимание, но относилась к такому типу людей, с кем так просто не заговоришь, выглядела, как настоящая актриса. Однако бесцеремонные дядьки и тетеньки изо всех сил старались обменяться с нею хотя бы парой слов. Она безупречно уворачивалась от этих попыток, а потом, видимо, они ей совсем надоели, и она перестала появляться в курилке. Кто-то сказал, что видел ее с сигаретой на крыше, а я рассердилась и сказала, что все это из-за вашей приставучести. Хотя мне не удавалось поговорить с ней, когда я разглядывала ее белоснежный точеный профиль, изящные маленькие руки или ноги, то чувствовала себя немного счастливой. Обычно красивые женщины вызывали у меня комплекс неполноценности, но здесь почему-то я испытывала неподдельный восторг: “Вот, наверное, здорово было бы родиться такой”. Вскоре она выписалась из больницы, и мы больше не виделись.

И вот спустя долгое время мы встретились. Она была одета в простую футболку и джинсы, но все равно выглядела элегантно. Потом она села в отполированную до блеска красивую машину и уверенно выехала с парковки. Я долго смотрела ей вслед. Номер ее автомобиля врезался в память, и я немного посмеялась над собой – веду себя как маньячка.

Мы поужинали с Хёскэ в дешевом ресторанчике, но после укола я позеленела от дурноты, и, может быть, поэтому он пожалел меня и отпустил пораньше. В глазах помутилось, я ощутила приступ тошноты и сдерживалась из всех сил, чтобы меня не вырвало только что съеденными запеченными креветками. В полном упадке сил я доехала до дома, где меня ждала мать, что случалось совсем нечасто.

– Ты сегодня рано, – саркастично заметила она. Я ответила ей так же: – И ты, мама, – и упала на диван.

– Ты сегодня ездила в больницу?

– Угу.

– И как?

– Да так, – бросила я. Мать в офисном костюме кусала губы: вид у нее был то ли расстроенный, то ли сердитый.

– Ты сегодня опять встречалась с Хёскэ?

Меня подташнивало. Лицо пошло красными пятнами, лоб и подмышки вспотели. У меня не осталось энергии отвечать на ее вопросы.

– Раз ты так плохо себя чувствуешь, нечего ходить развлекаться каждый день. Дома бы полежала.

– Сегодня мне укол сделали. Обычно я не такая.

Думала, сейчас она мне скажет: “тогда иди работай”. Но мать отвернулась от меня и вышла из комнаты. Она с молодости трудилась в муниципалитете, и доходы у нее были гораздо выше, чем у отца, который служил в компании по оптовым продажам обуви. Каждый день она задерживалась на работе, а отец, постоянно чувствуя себя неуютно из-за этого, каждый вечер выпивал гигантские объемы спиртного и возвращался домой за полночь.

И все-таки думаю, может, потому что я была единственной дочерью, меня воспитывали в любви. Меня даже чересчур обожали, баловали, давали есть все, что я хотела, и сколько себя помню, я всегда была жирной.

Над толстыми издеваются. Я это поняла, когда пошла в садик. Мальчишки почему-то кидались камнями только в меня, а девчонки не брали с собой играть. Но ребенку, который привык с рождения питаться в соответствии со своими желаниями, на одной только силе воли не похудеть.