Воин Разлома (СИ), стр. 36

— Дядька — он какой, — продолжал племяш, разглядывая меня с интересом, с каким разглядывают лошадь перед покупкой. — У него что с Разлома — то его, хоть трава, хоть копье, да хоть говно. Заберут и спасибо не скажут. А я не дядька, я добро помню. Отдашь мне — я тебя не забуду. Мне расти надо, а с такой штукой… — он повел ладонью, не договорив. — А дядьке я потом сам поднесу, как надо. Когда время придет. Понял?

— А Хродд знает, что молодой господин мне это предлагает?

— Хродд, — сказал он, и ухмылка стала шире, — не дурак, расклады понимает.

— Ты подумай, — добавил он уже вставая, все так же дружелюбно. — Сенсоры у Старого не приживаются, это все знают…никто не удивится, если что.

А я сидел, обтекал и переваривал. Не про наконечник — тут все и так было ясно, хер им на рыло. Про себя. Про то, что я в этой колонне вовсе не ценный груз, как мне два дня приятно думалось. Я — потенциальный покойник с ценным имуществом, и вопрос стоит только один: кто это имущество унаследует.

Я не самый умный, это мы уже давно выяснили. Но и не дурак.

Так что до вечера я делал две вещи одновременно. Первое — шел рядом с телегой, как положено, сканировл дорогу на предмет неожиданностей. Второе — прикидывал, как и когда свалить. Хомяк во мне протестовал. Хомяк вообще был против всего: и против того, чтобы отдавать, и против того, чтобы бежать, и особенно против того, чтобы бежать, не прихватив чего ценного из трофеев. Хомяка я игнорил. Хомяк, если разобраться, тоже не самое умное животное.

А потом, ближе к вечеру, когда дорога вывалилась из холмов, и я его, наконец, почуял.

Исток вдруг шевельнулся. Тонко, еле-еле, на самой границе ощущений почуяв что-то сверх уже привычного фона. И это был не ледяной поток, к которому я привык у Грайвенова Разлома, с его режущей восприятие злой мощью. Это было что-то спокойное, стоячее даже. Тяжелое. Как вода в колодце, которую никто лет сто не тревожил. Оно тянулось откуда-то из-за реки, из-за горы, очень издалека и очень медленно, и ритм в нем тоже был. Вдох. Я успел бы за этот вдох пожрать, не торопясь. Выдох — и поспать тоже успел бы.

Старый, значит. Ну, здравствуйте.

Наконечник в сумке повернулся. Это не глюки, реально повернулся — я почувствовал это бедром через тряпицу и кожу. Как кот, который услышал, что на кухне открыли холодильник.

И вот тут, когда я уже совсем было решил, что ночью все-таки ухожу — куда угодно, лишь бы подальше — навстречу колонне из-за поворота вынырнули три теплые метки. Верхом, судя по скорости. И одну из них я узнал.

Причем узнал с некоторым запозданием, потому что в прошлый раз видел ее растворяющейся посреди горящего лагеря и, если честно, уже мысленно похоронил. Не то чтобы оплакал. Так, отметил в списке.

— Живой, — сказал Кривой, останавливая коня в двух шагах от моей телеги. — И даже целый, я гляжу. Ты гляди-ка. Растешь.

Я глядел. Было на что.

Нет, красавцем он не стал — с таким ртом это уже никакой навык не исправит, тут нужен другой масштаб изменений, а лучше сразу другая голова. Щербатый, кривой на один глаз, морда как печеное яблоко. Но щетина была подстрижена. На плечах — кожаная куртка с нашитыми по груди пластинами, добротная, по размеру, явно не с трупа снятая. Сапоги — лучше моих, а мои, напомню, были моей первой настоящей покупкой в этом мире. На поясе вместо копья — короткий широкий клинок в ножнах, и тоже явно под руку сделанный. На шее шнурок, на шнурке костяная бляха, и от оной бляхи в моем восприятии тянуло крохотным мертвым пятнышком, как от связного амулета Даргена. Да и сидел он на лошади не как помощник завхоза, совсем не.

А двое всадников за его спиной держались… ну, как гвардейцы за Веттским держались. Пожиже, конечно. Но в том же стиле.

— Ты как здесь? — спросил я. — Ты ж…

— А я вообще, — щербато ухмыльнулся он. — Везде.

И, кажется, счел вопрос исчерпанным. Я тоже не стал настаивать.

Хродд подъехал сам. Посмотрел на Кривого. Не как на равного — так он, по-моему, вообще ни на кого не смотрел. Но и не как на меня, это уж точно. Кивнул. Коротко.

— Барон велел, — сказал Кривой. Вполголоса, деловито. — Этот — со мной.

Хродд помолчал.

Пауза была длинная. За эту паузу я успел вспомнить, что племяш где-то в голове колонны и что у Хродда, если он сейчас решит, что Кривой врет, за спиной полсотни человек, а у Кривого — двое. Потом Хродд посмотрел на меня.

— Езжай, — сказал он. И развернул коня.

Вот и весь разговор. Обычай, все дела.

— Пойдем-ка. — Он спешился, кивнул своим, и те отъехали. — Поговорим. Без лишних ушей.

Отошли к обочине, к какой-то развалюхе, — не то сарай, не то бывшая изба, а может даже захиревшая таверна. Кривой сел на бревно, я остался стоять. Так, на всякий случай.

— Хродд к тебе за филактерией подходил, — сказал он. Не спросил.

— Было дело.

— И Ортвин.

— Ну и чего надумал?

— Да ну их нахрен. Пускай сами разбираются, — честно сказал я.

Кривой заржал. Негромко, но от души, и на мгновение стал прежним, привычным мне бродягой.

— Они разберутся— протянул он, отсмеявшись. — только тебе это не понравится… ладно, не про то разговор. Слушай сюда, времени немного.

Я слушал. Куда деваться.

— С бароном я говорил. Вчера еще. — Он глянул на меня своими щелочками глаз, и в щелочках этих ничего смешного не было. — Про тебя тоже говорил. Про трофей твой — нет пока. Барону оно…ну, не то, чтобы без надобности, но и весь потенциал реализовать он не сможет. А он не дурак, и это поймет, в отличии от Хродда с с племяшом. А они сцепятся, если оставить как есть. Так что подать я ему могу двояко. Скажу так — и она твоя, и никто к тебе больше не подойдет, ни Хродд, ни Ортвин, ни кто. А скажу иначе…

Он не договорил. Не надо было.

— И что тебе за это? — спросил я.

— Умница. — Он даже причмокнул. — Не даром тебя учил… Мне надо к Старому. Чего там надо — не твоего ума пока, потом узнаешь. А идти туда без сенсора — все одно что ночью в лес без факела. Сенсоры же у нас, ты уж поди слыхал…

— Слыхал, — сказал я. — Не приживаются.

— Вот. — Кривой кивнул, будто я сдал зачет. — Старый их не любит. Но ты, паря, непрост. Ты хер пойми что, я же видел. Может, и сладите.

— Я веду, — сказал он. — Ты чуешь. Вернемся — железка твоя, и слово мое, что никто к ней больше не подойдет.

— Чье слово-то? — Не удержался. — Помощника завхоза?

Кривой посмотрел на меня. Долго. И я вдруг очень отчетливо понял, что у двоих всадников за его спиной, которые сейчас якобы просто ждут у дороги, руки лежат совсем не там, где лежат руки у людей, которые просто ждут.

— Мое, — сказал он спокойно. —. — И щербато ухмыльнулся, снимая напряжение. — Ну? Идет?

Я подумал. Секунды две, не больше — дольше в моем положении думать было бы просто неприлично.

— Идет, — сказал я.

— Вот и ладненько. — Он хлопнул себя по коленям и поднялся. — Значит, так. Лошадь тебе привел, колонну ждать не будем, барон и так недоволен, что все ползут как черепахи. В городе к вечеру будем. Ты верхом-то как?

— Никак.

— Ну, — сказал Кривой, — научишься, куда денешься. Кобыла умнее тебя.

Кобыла оказалась обозная, гнедая, смирная, как табуретка, — и действительно. умная Я взгромоздился на нее примерно как на шкаф, ухватился за луку и минут десять просто пытался не упасть, пока седло пыталось выбить из меня душу через задницу. Потом как-то приноровился. Кобыла косила на меня карим глазом с выражением явного превосходства. Сзади, из головы колонны, на нас смотрел племяш, и на его румяной морде было написано так крупно, что я и без нужного навыка прочитал: ничего не было. Никакого разговора на привале. Он даже, кажется, кивнул мне. Дружелюбно так. По-свойски.

А потом дорога пошла вниз, к реке, и я увидел Веттин.