Воин Разлома (СИ), стр. 22

Барон рубил фасад Макаронного монстра, как комбайн кукурузу. Белая кромка клинка сносила жгуты по за взмах, иногда и по два и первые секунд двадцать казалось, что вот сейчас, вот еще немного — и тварь падёт. Ага. Щас. Холм мнения нашего не спрашивал: он качнулся, просел на опорах, и лег. Всей тушей, с размах в болотную жижу, подняв волну грязи в человеческий рост. Волна окатила всех, включая меня, включая барона, — и пламя зашипело, съежилось, подернулось паром. А туша уже вставала, вся в стекающей воде и тине, и мокрый слой на панцире не желал гореть от слова совсем. Огневик против болотной твари. Кто-то там, наверху, обладал не только чувством юмора, но и шарил за баланс.

— Умный… сука… — с чем-то похожим на уважение прорычал Веттский, стряхивая с наруча липкое говно. — Точно пидор.

— Слушай сюда. — Барон навис надо мной, распространяя запах гари, крови и почему-то печеных яблок. — Я ему займу его морду, отвлеку насколько смогу. Твое дело — вскрыть эту дырку, чтоб туда мой клинок пролез. Просто вскрыть, понял? Ты умеешь, я видел. Дальше уже не твоя забота.

— А если жгуты…

— Значит, не судьба, — просто сказал он. И заржал. — Не ссы, два раза не сдохнешь.

Убедительно, чо уж там.

Дальше думать стало некогда.

Барон пошёл на тварь в лоб. Один. Пламя стянуто с доспеха в клинок и в левую ладонь — и этой ладонью, пылающей, он поймал первый же хлыст. Просто схватил, намотал на кулак — и жгут дымится, скручивается, а барона тащит по грязи метра на два, но он держит. Держит и режет второй рукой все, что лезет следом. Псих. Уникальный, живой (пока ещё), двухметровый терминатор, и я в жизни не видел никого более отмороженого.

Вдох. Панцирь идет вверх, щели за вторым горбом расходятся косыми ртами.

Рывок.

Меня выплевывает на голове полузатопленной туши беса, — как и рассчитывал, одним прыжком не достать, а вот с промежуточной точки… Желудок делает попытку остаться на старом месте, я ему не позволяю.

Рывок номер два — и подо мной слой скользкой гадости. Я на панцире. На горбу ходящей ходуном горы, в трех шагах от ряда инфернальных клапанов, покров под ногами едет, словно в гололед. Падаю на колено, всаживаю ятаган в мох по рукоять — якорь так себе, но хоть что-то. Щели закрываются, панцирь под ладонью — теплый, живой и мерзкий, и сквозь него, сквозь кость и мясо, я чую тот самый медленный такт. Вдох-выдох. Вдох-выдох. И где-то в самой глубине, за слоями брони, — черный провал ядра, до которого не дотянуться ничем…

Ничем, кроме огня, влитого в открытую рану. Значит, уже есть чем.

Вдох. Щели расходятся, из ближайшей шибает ледяным смрадом, как из холодильника, где прошлые жильцы забыли покойника. Этого запаха нет, тварь не дышит, тварь перегоняет через себя эманации Разлома — и от этого только хуже, от этого нельзя закрытся, нельзя просто заткнуть нос. Край щели — не кость даже, а плита в ладонь толщиной, и смыкается она с силой вагонной сцепки.

Паутина, драная моя, латаная — прости. Так надо.

«Переполнение».

Океан ломится в меня весь и сразу — до тошноты, до белизны в глазах, до лопнувших сосудов в носу, в глазах… нанадеюсь, не в мозгу, если он у меня есть. Я не пытаюсь взять все, я уже ученый: беру сколько влезает в не до конца восстановившиеся каналы, и еще чуть-чуть, и еще самую малость сверху — и весь этот стылый поток, всю эту прорву сливаю через руки в трофейное черное железо. Ятаган выходит из мха, проворачивается — и я бью. Сверху вниз, вкладываясь телом, льдом, злостью и остатками здравого смысла.

Клинок — уже не совсем клинок, настолько он пропитан энергией — входит в кость хоть и сопротивлением, но без особого труда. И та лопается — со звуком, будто рвут брезент. Рана ведёт себя совсем не как кость, дергается, сокращается, плюется какой-то слизью — но закрыться не может, потому что в ней, враспор, торчит мой ятаган, и по клинку от рукояти уже бегут трещины. Черное железо, оно такое — крошится. Ничего, свое он отработал.

— ДА, СУКА!!! — ору я вниз, в дым и грязь, не зная, слышит ли. — Открыто!!!

Барон услышал. Отпустил тентаклю. Развернулся и прыгнул. С места, в латах, в два прыжка: первый — на крышу раздавленного здания, второй, с доворотом, уже на панцирь, каким-то чудом или навыком находя опору на нем. Третий — уже ко мне, к развороченной щели. Прямо в полете он повернул то же, что тогда, с Пастырем: стянул все пламя, до последней искры, с доспеха в клинок. Лезвие сверкает злым, невозможным сиянием, словно крошечная звезда, принявшая форму клинка.

— Держись! — это он мне. Какой заботливый.

И вбивает клинок в открытую щель. По рукоять. По наплечник. По самые гланды.

Я и держался — за обломок ятагана, за дерн, за какую-то кустистую херь, — пока подо мной взрывался натуральный вулкан. Холм взревел — впервые за весь бой подал голос, у меня в черепе задребезжали пломбы, поставленные в другом мире. Туша дёрнулась, панцирь заходил волнами, из всех клапанов разом ударил мутно — багровый свет, по стыкам костяных пластин, глубоко внизу, потёк свет оранжевый — как в печке через щели поддувала.

Тварь таки соизволила сдохнуть, но со всей возможной безответственностью по отношению к окружающим.

Ьыло весело. Опоры зашагали вразнобой, туша кружилась на месте, давя собственную мелочь, снося остатки строений, — внизу орали и разбегались. Разбежатся успели не все: двоих таки накрыло. Подробности я рассмотреть не успел— и не хотел особо, и не до того было, потому что панцирь подо мной встал дыбом. Барона снесло первым — я видел, как он летит, гасит удар перекатом и встаё, киборг херов. Следующим полетел я. Спиной вперед, в развернувшийся навстречу последний уцелевший хобот.

Времени было ровно на одну мысль. И мысль эта была «ею твою мать».

Покров я активировал практически неосознанно, влив сколько, сколько тянула моя энергетика. Крючья хоботка ударили в серую пленку — и увязли, протащив меня по воздуху и швырнув в жижу метрах в десяти. Но между крючьями и моим организмом лежал слой стылой серости, и мясо осталось при мне. Я проверил — лежа в грязи и глядя, как гора костей и мяса оседает, складывается, опоры подламываются одна за другой…и заканчивается.

Я сплюнул кровь — из носа таки текло, куда ж без этого, — и посидел секунду, слушая себя. Сердце стучало часто, загнанно…и на третьем десятке ударов один раз, всего один, сбилось в тот самый чужой рисунок. Вдох-выдох. Нахер — нахер. Я сделал вид, что не заметил. У меня вообще талант не замечать то, с чем непонятно что делать.

С остатками тварей разобрались уже без меня. Берсерк — это красиво, но не практично. Лишившись сначала командовпния, а потом и самой крупной фигуры, серо-багровый прибой мельчал, распадался на отдельные очаги, и очаги эти методично гасили. С юга — дружина барона. С севера — знакомая десятка оборванцев, которая очень вовремя ударила бегущей мелочи во фланг.

Я поднялся и пошел навстречу.

Загоны вблизи оказались хуже, чем издали. Издали это были просто плетни, как в каком-нибудь этнографическом музее. Вблизи стало видно, из чего они сплетены. Кость, жилы, что-то вроде перекрученных корней, все это срослось, сплавилось в решетку, и решетка была живая — во всяком случае, когда Хродд рубанул по ней двуручником, она вздрогнула и засочилась какой-то дрянью. Внутри, в ямах, перекрытых этими решетками, сидели, лежали и стояли люди. Полсотни с лишним, я потом пересчитал по головам — пятьдесят четыре.

Люди были разные, но одинаково офигевшиие от выпавших им приключений. Крестьяне с окресных хуторов и деревень. Бродяги, торговцы и косящие под них разбойники. Трое наших бойцов — я двоих помнил в лицо, их утащило со стены в ту ночь, когда твари штурмовали вал, и по всем законам жанра им давно полагалось быть съеденными. Не съели. Держали. Зачем держали мысли были, и все как один хреновые. И еще у доброй трети сидельцев на коже — на скулах, на предплечьях, у кого где — проступал серые пятна. Не грязь и не синяки, совсем нет. Шершавые, матовые, будто кожу присыпали пеплом — а этот пепел прижился. От этих пятен веяло холодком, тонким и гадостным. А ещё вспомнилось, как решали проблемы с потенциальным обращением погибших от клыков тварей.