Воин Разлома (СИ), стр. 18

Альтернатива…ну, пускай «твари». Точнее, Хозяин и его отдел кадров в лице Итты. Минусы очевидны и неоспоримы: работодатель в перспективе сожрет мир, а меня, скорее всего, — сразу после этого. Плюсы… а плюсы, зараза, тоже были. Рост и развитие. Принятие таким, какой я есть. Да даже по интеллектуальному развитию кое-кто смотрится выигрышнее большинства здешних обитателей.

И меня, между прочим, в ополчение мобилизовали ровно тем же методом, что сейчас вербует Итта. Разница-то в чем? В том, что те были в человеческой коже? Так я уже видел, что люди делают с людьми практически с самого начала видел. Еще неизвестно, в ком больше человеческого.

…Вот на этом месте, честно скажу, мне стало противно. Причем от себя. Потому что аргументы находились подозрительно гладко, как у алкаша, доказывающего, что сто грамм — это лекарство. И потому что где-то на краю сознания сидела мыслишка, простая и гаденькая: а куда ты денешься. Для любого дознавателя, для любого сканера, для Кранина, если он еще не сдох — ты уже перевертыш.Тварь в человечьей шкуре. Идеальная вербовка, ни убавить, ни прибавить. Классика, сука, жанра.

Я посмотрел на своих…пока еще своих сослуживцев. Сайх сидел с закрытыми глазами — спал или делал вид. Гесс не делал даже вида. Смола глядел на меня сквозь сумрак, и я не мог разобрать выражения его рожи, да и не хотел. Если они выживут — а Итта, подозреваю, оставит их в живых как лишний рычаг воздействия, — они увидят мой статус рано или поздно. И все поймут. И будут правы, что характерно, — вот что самое херовое.

Ладно.

Я, может, и не самый умный. Но и не дурак. Живой предатель имеет шансы однажды что-то исправить или объяснить. Мертвый честный человек не имеет уже ничего. Значит, утром говорю «да», выторговываю чего полезного— Кривой одобрил бы — а дальше… дальше посмотрим. У меня, в конце концов, есть Дар, о котором даже всезнающий Хозяин знает, похоже, не все. Есть голова. И есть очень полезная, проверенная практикой привычка выживать там, где нормальные люди дохнут.

Я почти успел себя уговорить. Оставалось совсем чуть-чуть, буквально пол писечки.

И тут в стылом, вязком фоне эманаций, которым дышало болото, всплыла дыра с оплавленными краями. ОЧень знакомая дыра, да простит меня барон Веттский. А именно он шел сюда.

Не один, разумеется — он же барон, а не псих.За его меткой, растянувшись длинной цепью, двигалась вереницачеловечьих меток, десятка три с лишним. Пока что далеко,на самой грани моего покалеченного восприятия, лиги полторы, может, меньше, сейчас точнее не скажешь. Но траектория читалась однозначно, шли они по нашим следам.

Почуял не я один. Пастырь вышел из своего непонятного транса, трещины на старом веере вспыхнули чередой мутных проблесков — и лагерь тварей пришел в движение. Я, полтора месяца махавшийся с этой публикой, смотрел теперь изнутри, как они могут…а могли они хорошо.Мелочь выбегала из зданий и сразу же растекалась по южному фасу,перекрывая подходы.Бесы сбивались в три плотные фаланги,подпирая бесенят.Оба уцелевших латника тяжело перли к единственному сухому подходу, на прямую, так сказать, наводку. А из-за загонов, со всхлипом выдираемых из грязи опор, поднималось что-то большое и очень нехорошее, что до сих пор весьма убедительно притворялось кочкой. Толковый у них штаб, образцовый просто — нашим бы поучиться.

Итта возникла рядом так быстро, будто у нее тоже был Рывок. Собственно, почему бы и нет.

— Кто? — коротко спросила она.

— А то ты не чуешь.

— Не тяни время. — Она смотрела на меня в упор, глаза были уженифига не добрыми. — Кто?.

Я, конечно, мог соврать — «ополченцы какие-то,где-то десяток». А сказал правду. Из чистого расчета: если эта горячий парень дойдет сюда и устроит то, что умеет, у сидящего на привязи меня появятся варианты. У совравшего меня вариантов не будет никаких — Итта быстро бы раскусила хитрость.

— Веттский, — сказал я. — Лично. При нем десятка три свиты, идут ходко, будут к рассвету. Может, раньше, если знают дорогу. А они, похоже, знают.

Нож, подумал я. Дошел все-таки, тощая ты бесшумная сволочь. С меня причитается — если доживу до момента, когда с меня можно будет что-то стрясти.

Итта не выругалась. Она вообще не изменилась в лице.

— Рано, — сказала она куда-то в сторону. Не мне. — Совсем рано…

А Веттский тем временем пер по прямой,через болото не разбирая дороги. Рассвета он ждать не стал. Он вообще, как я понял позже, не любил ждать.

Стена огня встала над болотом от края до края— не всполох, не фаербол, а именно стена, ровная и высокая, — и пошла вперед,выжигая туман, ряску и ковер притаившейся в траве мелочи. Мелочь горела молча — Чутье донесло, как разом, одним счетом, лопнули полсотни меток. Приманка, или передовой отряд — что бы они не изображали, но перестали существовать за три удара сердца. Следом перестала существовать и вся домашняя заготовка: из-за стены огня, сквозь нее — вылетел клин всадников, и впереди клина шел он.

Первый бес, кинувшийся наперерез, умер от простого, почти ленивого взмаха — сияющая кромка клинка развалила его вместе с костяной броней. Второго затоптала черная зверюга, идущая сквозь тварей с равнодушием катка. Клин за спиной барона разошелся двумя крыльями, и гвардия принялась разбирать коробкибесовского строя.

Поредевший строй бесов выплюнул латника, синхронно с ними проведшего атаку на Пламенного. Барон принял крюк на клинок, пламя в момент контакта уплотнилось, и черная сталь, проламывающая большинство кирас, потекла. Латник еще пытался что-то изобразить обратным махом, когда белая кромка вошла ему под смотровую щель и вспыхнула.

Словно дожидаясь этого момента, Пастырь раскрыл веер.

— ЛОЖИСЬ! Волна!

Кому заорал, зачем — привязанным-то? Рефлекс, наверное. Соседи мои вжались в свои коряги, а я сделал то, чего сам от себя не ждал: на непонятно откуда взявшемся рефлексе распахнул паутину и вывернул все, что в ней было, в Покров.

Ударило.

Даже раненый…или все же поврежденный, даже с моим наконечником в узле, старый гомосек выдал такое, что ночь на мгновение стала белой. Мир зазвенел, качнулся в мою сторону и уперся в серую пленку. Меня обнимал кокон — глубокий, матовый,тоньше волоса, но прочнее стали. И волна, которая должна была выключить меня, как лампочку, вязла в нем, стекала, расходилась мутными кольцами. Не вся — в голове все равно бахнуло, что-то отчетливо хрустнуло в груди, — но я остался в сознании. Один из немногих, судя по всему, это если не считать что не все и пережили волну.

Барона волна уронила, вмяла в землю, но и только. Ну, еще разозлила, очевидно — во всяком случае, поднявшись он попер на Пастыря как бы не быстрее прежнего.

Я же сидел целый и почти невредимый посреди оглушенного лагеря, и меня накрывало сложносочиненным чувством. Процентов на двадцать это была благодарность обновке. На остальные восемьдесят — тоскливое понимание, что вырубило таки не всех, и эту самую обновку увидели.

Впрочем, долго философствовать мне не дали.

Единственный оставшийся бес, карауливший нас, явно получил какой-то сигнал и развернулся к пленным. С зазубренным копьем наперевес и с абсолютно читаемым, никакого переводчика не надо, выражением на морде. Да и не сложно было догадаться, логика лежала на поверхности. Я бы сам так распорядился, будь я на их месте… так, не будем забегать вперед.

Надзиратель занес копье над Сайхом.

«Рывок».

Рваная паутина взвыла всеми оборванными нитями, в глазах плеснуло красным — по ощущениям, прямо из мего сердца. Ремни, которыми меня приматывали к коряге, остались на коряге: Система в свое время честно предупредила, что переношусь я «с одеждой и подсумком», а вот про путы, притянутые к постороннему предмету, в инструкции ничего не было. Спасибо за лазейку, с меня свечка… кому тут у вас их ставят.

Выплюнуло меня за спиной беса — криво, с недолетом в полшага, с вывернутым наизнанку желудком — поспешил я расслабится, ну да насрать. Руки все еще стянуты за спиной — веревки, видимо, посчитались за одежду, оружия нет, зато есть масса, помноженная на злость. И я врезался в тварюгу всем телом. Бес запнулся, зазубренное острие ушло мимо Сайхова горла в корягу — а потом тварь извернулась и махнула в ответ, вслепую, наотмашь, и увернуться в моем положении не светило никак.