Воин Разлома (СИ), стр. 15

Ладно. Признаю, официально: конкретно эта тварь опытнее, быстрее и сильнее меня, любимого.

Смола вломился слева — молча, по-бычьи наклонив голову, секира с гулом пошла в опорный сустав. Пастырь ушел — не весь, кромка лезвия сорвала с него пласт чего-то серого, — и ответка, которая должна была развалить Смолу напополам, пришлась вскользь, потому что я в этот момент воткнул копье ему в подмышечный узел по самую середину наконечника. Вскользь, но тоже хватило.

Пастырь развернулся, впервые за бой удостоив полным вниманием, — и я сделал то единственное, что оставалось. То, что уже сработало один раз. Разорвал дистанцию «Рывком» и распахнул паутину настежь.

«Переполнение».

Океан хлынул в меня весь и сразу. Стылый фон, которым дышало это проклятое место, вся смерть, весь холод, весь напор — через хребет, через кости, в «Удар». За красную черту.

Пастырь не побежал, не уклонился, и не подставил веер. Он что-то сделал, как-то сместил пространство — и поставил на линию броска ближайшего латника. Двести кило черных пластин приняли мое копье грудью. Наконечник вышел из спины на две ладони, латника сплющило и сложило, метка его лопнула, — но копье осталось в туше.

Сука. Как же… не вовремя.

«Рывок» — к туше. Мир моргнул уже через силу, меня выплюнуло возле мертвого латника, желудок вывернуло бы, будь в нем что.

Чуйка заорала раньше, чем я увидел тень. Я выдернул себя, вбок, перекатом, и удар, предназначенный моему хребту, пришелся по латнику и по древку разом.

Мое копье. Мое копье, которое должно было пережить меня, — и от этой мысли, дурацкой, совершенно не ко времени, меня окончательно накрыло. В руке у меня остался обломок — локтя полтора древка с наконечником. Пастырь довернулся, ломаная туша нависла надо мной, закрывая багровое небо. Сложенный веер начал раскрываться — весь, разом, всеми пластинами. И я нутром, шкурой, лопающейся паутиной понял, что это будет последняя волна. Для всех теплых меток на этой позиции.

И я сделал то, чего он от выжатого досуха человека ждать не мог. Потому что выжатого досуха человека здесь не было. Здесь был я — и океан. И этот океан отправился в самый неочевидный в данной ситуации навык — в «Рывок», полностью игнорируя всю логику применения и технику безопасности.

В глазах побелело, потом почернело, в груди что-то оборвалось — и мир моргнул последний раз, выплевывая меня в долях миллиметра от разворачивающегося веера, изнутри его защит, там, где никакой полог уже не отводит. Узел. Основание сраной антенны, где веер срастается с хребтом. Я ударил обломком, руками, всем телом, всем льдом, что тек сквозь меня, — и наконечник вошел. По рукоять, по мои пальцы, в старую желтую кость, от точки удара с сухим треском рванули трещины.

А потом пришла ответка.

Меня не стало на какое-то время — не знаю, на сколько. Потом стало, но лучше бы не становилось. Я лежал в жиже, лицом в багровое небо, и небо стремительно темнело — то ли ночь, то ли это меня так жмыхнуло. Тела не было. В смысле — было, где-то там, далеко внизу, но отзываться оно отказывалось наотрез. Звуки боя доносились сквозь вату — крики, лязг, чей-то голос, зовущий меня по имени… Сайх? — и все это было страшно далеко и почему-то совершенно неважно.

Важно было другое. Сердце. Оно еще билось — редко, тяжело, с оттяжкой. И ритм у него был не мой. Три-четыре минуты на цикл, вдох-выдох, — нет, быстрее, конечно, но рисунок… рисунок я узнал. Я его уже слышал.

Убил я его или нет? Дожал? Треснул веер, я же чуял, как он трескался… или показалось? Сколько там осталось теплых меток? Вопросы плавали вокруг ленивыми рыбами, и ни до одного было не дотянуться.

А потом сквозь вату, сквозь звон, я услышал шаги. Тяжелые. Ломаные, с оттяжкой, с хлюпом выдираемых из жижи опор. Они приближались — неспешно, обстоятельно, как ходит тот, кто никуда не торопится, потому что все важное уже сделано.

[Внимание. Зафиксировано критическое…]

Дочитать я не успел.

Глава 8

Возвращение в этот мир приятным назвать было сложно.

Руки уже хорошо так затекли, потому что сведены за спиной и стянуты чем-то холодным. И слегка живым на ощупь… лучше не думать, чем именно. Ноги свободны, но толку с того: примотан я был к вкопанной под углом коряге качественно, можно только дергаться, и то не сильно. Голова гудит, как трансформаторная будка, но вроде соображает. Ребра отзываются на каждый вдох, но дышать можно — уже неплохо.

А вот дальше начинались проблемы…если не считать проблемой всякую мелочь, типа попадания в плен.

Паутина ощущалась как… ну, как выглядит обычная паутина после того, как сквозь нее пролетел камень? Вот примерно так она себя и чувствовала. Рваные края, обвисшие нити, дыры размером с кулак. Я осторожно, как трогают языком выбитый зуб, потянулся к Истоку — и Исток отозвался. Глухо, неохотно, через боль, но отозвался: холод Разлома сочился в меня по капле, по ниточке, латая порванное. Медленно. Очень медленно. Раз в десять медленнее, чем я привык…и минимум в двадцать, чем хотелось бы.

Мэтр Ольвен, земля ему стекловатой, что-то такое и обещал, чертила старый… навык, черпающий сверх меры, выжигает проводящие структуры носителя. Аксиома, говорил. Дюжины самородков изучил, говорил…интересно, скольких из них он препарировал? Ну вот, мэтр, ваша аксиома подтвердилась — жаль, некому оформить публикацию в вестнике Веланской школы. Хотя погодите, почему это некому…есть тут парочка вероятных кандидатов.

Об этих кандидатах я старательно не думал еще секунд десять. А потом все-таки открыл глаза пошире и осмотрелся, потому что вечно прятаться в собственной черепушке — так себе стратегия.

Лагерь тварей выглядел очень даже прилично. Не логово или там, гнездовье диких зверей, не стихийная помойка из костей и дерьма, как рисует воображение, выращенное на фильмах про чужих и посещениях бардовских фестивалей. Самый настоящий военный лагерь. Со структурой, с логикой, с внутренним распорядком, как бы не получше недавно нами покинутого. Широкая полоса сухой земли посреди болот, почти такая же, как место нашего последнего…крайнего…или таки последнего боя, только дальше и глубже, у самого края мертвых пятен. По периметру — вешки, штук восемь только в пределах видимости, от которых мое покалеченное Чутье шарахалось, как кошка от пылесоса. Между вешками стояли вооруженные бесы, парами. Часовые, причем вполне себе профессиональные. У дальнего конца гривы что-то темнело и шевелилось — загоны, понял я, и понимание не радовало. В загонах было что-то живое. Теплое. И его там было прям немало, здешние обитатели явно промышляли охотой, и отнюдь не на зайцев.

Мелочь сновала между всем этим хозяйством с деловитостью муравьев — что-то таскала, что-то укладывала, утаптывала грунт. Твари строились. Обживались. Пускали корни.

А в центре всего этого агрокомплекса, шагах в сорока от моей коряги, стоял он. Мой старый знакомец.

Действительно, старый, здоровый, с веером, сложенным вдоль хребта. Что радовало, даже в такой ситуации — веер этот больше не был целым. От основания, от узла, где костяная антенна срасталась с хребтом, разбегалась сетка трещин — я видел их даже отсюда, тонкие темные молнии на желтой кости. Часть пластин ощущались мертвыми, простой неопасной костью. А в самом узле, вбитый по рукоять, торчал наконечник. Мой наконечник.

Тварь не пыталась его вытащить. Может, не могла. Может, было некому — попробуй дотянись такими граблями до собственного загривка. А может вообще оставила специально. Как напоминание.

— Живой? — раздалось справа, тихо, на самой грани слышимости.

Я скосил глаза. В пяти шагах, у соседней коряги, точно так же примотанный, сидел Гесс. Сонный, расслабленный, с закрытыми глазами — если не знать, решишь, что дремлет человек, устал на работе. Только скула у него была разбита, а левая рука висела под странным углом

— Наполовину, — просипел я. Традиция — это святое, даже в плену.