Коновал. Том 2 (СИ), стр. 8

— Стой! Пока весь не войдет!

Он отдернул руки.

Жеребец прошел внутрь, сделал еще несколько шагов и только тогда повернулся к нам. Створку закрыли, засов заложили снаружи. Вороной сразу прошел вдоль тына, ударил передней ногой по снегу и вскинул голову на серого мерина, которого Максим уже уводил обратно.

— Оставьте его там. Григорий потом заберет.

Григорий подошел, прижал ладонь к груди. Повод содрал кожу под рукавицей, пальцы он сгибал с трудом.

— Рука цела?

— Цела. Обожгло кожей.

— Снегом промой и перевяжи. Потом вернешься.

Он хотел возразить, но за конюшней снова затрещало, и спорить времени не осталось.

Мы побежали назад.

Пожар подобрался к стене основного здания. Мужики сбивали топорами обугленные доски, другие забрасывали огонь снегом. Дым стлался через двор, глаза слезились. В конюшне дышать стало тяжелее. Лошади потели под зимней шерстью, одна ржала так хрипло, что голос почти пропал.

Ближний ряд опустел. В середине оставалось несколько голов, их выводили одну за другой. Данила помогал у дверей, Клушин таскал наружу сбрую, мешавшую проходу. Остальных из четверки я потерял из виду и искать глазами не стал.

Старший конюх выбежал навстречу и закашлялся в рукав.

— Здесь почти все. Две головы остались с дальнего конца.

— Кто при них?

Он оглянулся на людей.

— Никого. Всех вывел.

Клушин, проходивший мимо с охапкой ремней, остановился.

— А Лешка где?

Старший нахмурился.

Один из водоносов поставил пустые ведра.

— Он у меня спрашивал, сколько коней осталось. Я сказал — две головы в дальнем ряду. Потом видел, как он в конюшню полез.

Старший выругался и бросился внутрь.

Я пошел за ним.

До середины прохода еще можно было идти в полный рост. Дальше дым становился гуще, под потолком клубился черный слой. В дальнем ряду одна лошадь била передней ногой в доски, вторая дергала привязь и выворачивала голову к проходу.

Старший сложил ладони у рта:

— Алешка!

Ответа не было.

Он крикнул еще раз.

Из дальнего конца донесся кашель, потом хриплый голос:

— Здесь я!

Мы двинулись вперед. Под сапогами хрустела солома, сверху сыпалась мелкая труха. От стены справа шел жар.

До дальнего ряда оставалось совсем немного, когда наверху резко затрещали доски.

Старший дернул меня назад. В проход посыпались горящие обломки, следом провалилась часть перекрытия между пристроем и конюшней. Доски, жерди и охапка тлеющей соломы завалили проход от стены до стены.

За завалом снова закричал Алеша.

— Арсений! Я здесь!

Алешка.

На мгновение перед глазами возник Федька и его мальчишеское «Сухой». Я отогнал это и наклонился к завалу.

— Алешка, где тебя прижало?

— У последнего стойла. Ногу доской зажало. Я ее вытащить не могу.

Голос звучал испуганно, зато отвечал он связно. Значит, пока держится.

Старший конюх попробовал подцепить одну из горящих досок крюком. Под ней лежали еще жерди и солома, а выше прогорело перекрытие. Отсюда доски разбирать нельзя: все еще сыпалось прямо сверху.

К нам подбежал Клушин, весь в копоти, с мокрыми рукавицами.

— Сзади пройти можно. Я сегодня из дальнего ряда навоз выносил, там дверца есть. Ею редко пользуются, задвижка изнутри.

Этого я утром вообще не видел.

— Веди.

Мы выскочили во двор. Старший пошел с нами. За стеной сарая полыхало сильнее, вода шипела на горячих досках, двое мужиков топорами отбивали загоревшийся край навеса. Мы обогнули конюшню со стороны хлева, где дыма было меньше.

Клушин привел нас к узкой двери в задней стене. Снизу створку прихватило льдом, изнутри ее держал деревянный засов.

Старший ударил плечом. Дверь не поддалась.

Я выхватил у подошедшего работника топор, вогнал лезвие возле засова и выломал кусок косяка. После еще одного удара старший ухватился за край, Клушин помог, и мы оттянули створку настолько, чтобы протиснуться боком.

Изнутри пахнуло горячим дымом.

Я обмотал рот краем влажной тряпицы. Старший сделал то же. Клушин натянул ворот кафтана выше.

— За Алешкой идем. По одному, — сказал я. — Если сверху посыпется, назад.

За дверью тянулся проход вдоль последних стойл. Здесь пока горело мало, зато выше груди уже стоял плотный слой дыма. Внизу дышать было легче, однако глаза защипало почти сразу.

Первая кобыла стояла на привязи у самой двери. От страха вся мокрая, бока ходили часто. Старший подошел первым, взял за узду, отвязал и вывел наружу. Клушин проводил его до двери, потом вернулся.

У последнего стойла лежал Алешка. Ногу ниже колена прижала толстая доска, поверх нее упали две жерди. Рядом металась гнедая кобыла. Привязь она оборвала, загнала себя в угол и теперь била задом всякий раз, когда кто-то приближался.

Я добрался до мальчишки.

— Руками-ногами шевели.

Он поднял обе руки, согнул свободную ногу. Стопой прижатой тоже сумел двинуть.

— Болит сильно?

— Когда тяну — сильно. Дядь Арсений, кобыла там…

— Вижу.

Он попытался приподняться.

— Я ее выводил. Мне велели последнюю взять, тут сверху… Она дернулась, меня сбила…

— Лежи спокойно.

Алешка замолчал. Хорошо хоть не полез объяснять дальше.

Мы с Клушиным сняли верхнюю жердь. Старший подхватил вторую. Доска на ноге осталась. Взяться за нее руками мешала теснота.

Я подсунул обух топора под край.

— Когда поднимем, тащи его за плечи.

Клушин присел возле Алешки.

Мы со старшим налегли на топорище. Доска поднялась на несколько пальцев. Алешка дернул ногу и вскрикнул.

— Еще.

Старший перехватился. Я поднял выше.

— Теперь!

Клушин вытянул мальчишку из-под доски и оттащил к проходу. Алешка сразу попробовал встать, однако правая нога подогнулась.

— Не лезь, — сказал старший. — На мне пойдешь.

Он хотел подхватить его, но Алешка снова показал на кобылу.

— Ее оставлять нельзя. Она там сгорит.

Голос дрожал.

— Сейчас выведем.

Этого ему хватило. Старший посадил его себе на плечо удобнее, Клушин поддержал с другой стороны.

Я подошел к кобыле.

Та развернулась крупом. Пришлось отойти. В углу места едва хватало самой лошади, лезть под задние ноги было глупо.

— Кого она знает лучше? — спросил я.

— Тимофея, — ответил старший. — Он ее кормит.

— Тогда Алешку — Клушину. Сам сюда.

Клушин принял мальчишку. Старший подошел к кобыле сбоку и негромко позвал ее по имени. Та перестала метаться и повернула голову к знакомому голосу.

Он добрался до узды.

— Взял.

Я снял со стены старый потник и прикрыл им кобыле глаза со стороны огня, оставив морду свободной. Старший медленно повел ее к проходу.

С первого раза не получилось. Кобыла уперлась, потом подалась назад. За завалом в другом конце конюшни затрещали доски, и она снова рванула в угол.

Старший удержал голову.

— Еще раз.

Мы развернули ее почти боком. Я встал у плеча, чтобы не дать снова втиснуться к стене. Кобыла наступила мне на носок сапога, потом толкнула так, что я приложился локтем о перегородку.

На третий раз она пошла.

До задней двери оставалось шагов десять, когда оттуда потянуло дымом гуще прежнего.

Клушин первым заметил огонь.

— Дверь!

За открытой створкой горел край навеса. Выход пока оставался свободным, но вести через него мальчишку и лошадь уже было рискованно. Один из горящих обломков упал прямо перед порогом.

Старший выругался.

Я оглянулся на главный проход. Там за завалом тоже горели доски.

Клушин кашлянул и показал на стену соседнего стойла.

— Тут перегородка тонкая. За ней сарайчик, а оттуда дверь во двор.

Вот теперь пригодился топор.

Алешку посадили у стены подальше от кобылы. Клушин встал рядом, пока я рубил первые доски. Дерево было старое, сухое. После нескольких ударов появилась щель.

Старший взял второй топор.

Работали рядом, короткими ударами. Дым мешал видеть, в горле саднило. Один раз я схватился за край доски слишком близко к раскаленной скобе. Ладонь обожгло через мокрую рукавицу, пришлось сразу сменить руку.