Коновал. Том 2 (СИ), стр. 73

Отослав человека узнать, с кем можно передать письмо, я развернул приложенную копию. В ней стояли сумма задатка, имя получателя и имя свидетеля. Ниже объяснялось, почему хозяину срочно понадобились деньги: в Новгороде купил четыре верховых за одиннадцать рублей, теперь должен вернуть серебро.

Я задержал палец на этой строке. Коней действительно было четверо, и стоили они одиннадцать рублей. Только платили из денег царевичева двора. Долга на мне никакого не было.

Обманщик мог узнать о покупке у торговца или его работников. Стоило их расспросить.

Я позвал Алешу и велел утром идти со мной к Миките. Потом перечитал описание проданных кобыл и приписал Матвею, чтобы ждал моего приезда.

Глава 24

Конец ноября — декабрь 1582 года.

В записке Матвея говорилось о моих конях, однако перечитывал я строку про Димку. Когда приезжие стали грозить, что выведут жеребца силой, племянник заступил им дорогу.

Я представил, как он стоит перед взрослыми мужиками, стараясь казаться старше, и мне захотелось немедленно ехать в Лукино. До него отсюда много дней пути, а я даже обругать мальчишку за горячность мог лишь письмом. Что толку в том, что под Орешком мне подчинялись вооружённые люди, если дома моего имени хватало любому проходимцу?

Утром мы с Алёшей отправились к Миките. Новгородский торговец принял меня во дворе, где работники укладывали сено под навес. Я отдал ему переписанную Димкой запись и ждал, пока он дочитает.

— Семёна Глухова знаешь?

Микита провёл пальцем по имени, потом посмотрел на меня.

— Знаю. А что он натворил?

— Взял задаток за моего жеребца и двух кобыл. Покупателю сказал, что я нуждаюсь в серебре: за четырёх коней, купленных здесь, остался должен одиннадцать рублей.

— Мне казначей сполна заплатил.

— Потому я к тебе и пришёл.

Торговец ещё раз просмотрел запись. В первое мгновение он явно испугался, что за ним числится какая-нибудь недостача. Теперь его больше занимало другое.

— Моим человеком назвался?

— Пока этого никто не говорит.

— Ты уж дознайся. Он здесь бывал, людей сводил, за хлопоты брал. На жалованье у меня отродясь не состоял.

Я удержался от резкого ответа. Микита отвечал за свой двор, я за свой, и оба мы хотели знать, кто воспользовался нашим знакомством. Торопить его сердитыми расспросами было бы глупо.

— Мне нужен сам Глухов. Где он жил, с кем уехал, кому мог рассказать про покупку.

Микита позвал работника. Тот выслушал нас и сразу признался: о четырёх конях Семёну говорил он.

— Спрашивал, нашёлся ли покупатель на серого. Я и сказал: царевичев человек взял с прочими. Семён цену выведывал, всё дивился, что серебро тотчас принесли.

— А моё имя откуда узнал?

Работник пожал плечами.

— Да кто ж тебя здесь не помнит после того, как гетмана привезли? Говорили за столом. Я ещё сказал, что коней ты сам смотришь, конюхам веры мало даёшь.

Он ждал выговора, а я вдруг почувствовал себя нелепо. Успел вообразить чужого человека при казначейских книгах, тайные расспросы, чью-то руку при дворе. Между тем о цене лошади здесь рассуждали охотнее, чем о погоде.

— Конюхам я верю, — сказал я. — Просто смотреть тоже умею. Где Семёна найти?

Работник назвал двор у торговых рядов и предложил проводить.

Глухова там не оказалось. Хозяин двора встретил нас недовольно: постоялец уехал больше недели назад, оставив долг за сено, и хозяин сперва решил, что мы явились за его пожитками.

— Ежели найдёшь, напомни, что у меня дети тоже едят, — попросил он, услышав, зачем мы пришли. — Обещал на обратном пути рассчитаться.

Он описал невысокого человека с русой бородой и кривым мизинцем на левой руке. Имя Семён называл собственное; несколько торговых людей знали его прежде. Уехал с обозом в московскую сторону.

Я записал приметы. Разослать людей по всем дорогам мне никто не позволил бы, да и толку спустя столько дней ожидалось мало. Зато теперь Матвею можно было сообщить, что посредник существовал и искать его следует под тем именем, которым он представился.

Вернувшись, я попросил Микиту разузнать о покупателе. В записи значился Фёдор Мохов.

— Если серебро в самом деле отдал, он тоже Семёна ищет, — заметил торговец.

— Пока он моих коней ищет. Людей в Лукино присылает.

— Деньги потерял, вот и злится. Я поспрошаю. Только ты при встрече дай ему выговориться. Иной сперва такого наговорит, что после сам рад бы забыть.

Этот совет мне как раз меньше всего хотелось принимать.

К царевичеву казначею я явился в тот же день. Он велел принести записи и довольно быстро нашёл нужную покупку: одиннадцать рублей за четырёх коней, ещё рубль на корм и дорожные расходы. Деньги выданы из средств двора. Моего долга там взяться было неоткуда.

Пока подьячий готовил выпись, я грел у печи озябшие руки и думал о другом. Цену Глухов узнал за общим столом. Откуда ему известны масти моих кобыл, жеребец, имя Матвея? Кто-то бывал в Лукине или расспрашивал о нём. Для хорошей продажи коней осматривают. Для такой, как эта, оказалось достаточно чужих рассказов.

Иван выслушал меня стоя. Перед ним лежали отписки, приготовленные к отправке, и он сперва заглядывал в них, затем отодвинул.

— Покупатель знал, чьих коней ему сулят?

— Знал.

— И посмел людей посылать?

— Он полагает, что я взял задаток и теперь прячу лошадей.

— Пусть покажет, кому давал серебро.

— Так я о том же, государь. Матвей держится, только им там приходится всякого приезжего у ворот встречать. Димка полез наперерез. Добром бы это до моего возвращения кончилось.

Царевич посмотрел на меня внимательнее.

— Племянник твой?

— Он самый.

Я услышал собственный голос и понял, сколько злости привёз с собой. Ивану предстояло разбирать службу, сбор людей, отцовские распоряжения, а я стоял перед ним с одной мыслью: добраться до тех, кто пугал моих домашних.

— Зюзину скажешь всё, — велел царевич. — Пришли Матвею мой наказ: коней держать у себя, спор до твоего приезда оставить. Покупателя выслушаем. Ежели он прав, разберём; ежели ложью прикрывается, тоже узнаем.

Я поблагодарил и пошёл искать Зюзина.

Через несколько дней пришло государево разрешение возвращаться. Из Новгорода мы выехали под конец ноября, когда накатанная дорога позволяла пустить сани. Я отправил Матвею письмо раньше себя. Приписал отдельно Димке, чтобы держался рядом с ним и оставил жеребца конюхам. Потом вычеркнул сердитую строку и написал заново: за сохранённую запись хвалю, остальное обсудим дома.

В дороге мне часто хотелось свернуть к Лукину при первой возможности. Приходилось ехать со двором, останавливаться там, где назначено, ждать отставшие подводы. Алёша замечал моё нетерпение и сам проверял лошадей на постоях, позволяя мне хотя бы вечером побыть одному.

До слободы добрались в декабре. Я послал Аксинье весточку о возвращении, рассчитывая увидеть её после доклада, однако Зюзин перехватил меня у двора.

От Микиты пришёл ответ. Фёдор Мохов отыскался: торговал лошадьми, поставлял их нескольким служилым людям, серебро Глухову действительно передал. Теперь собирался жаловаться на Сухого.

— Завтра поедешь к себе, — сказал Зюзин. — Покупателю дадим знать. С тобой отправлю подьячего, чтобы речи записал. Поладите — при свидетелях закрепите, упрётся — привезёшь дело сюда.

Я убрал письмо за пазуху.

— А Матвей?

— Коней удержал. Теперь ты с покупателем говори. Он уверяет, что обманут.

— Это мы с ним выясним. Только сперва я своих увижу.

Димка увидел меня с крыльца и сбежал во двор, забыв шапку. Я успел спешиться, прежде чем он налетел на меня, обхватив поперёк груди.

— Дядя!

Я прижал его к себе, чувствуя сквозь тулуп худые плечи. За лето он вытянулся, лицо стало длиннее, а вихор на макушке торчал по-прежнему.