Коновал. Том 2 (СИ), стр. 71

Я позвал его по-русски. Он поднял лицо и сразу потянулся к лошадиному поводу.

— Веди сюда, — сказал я. — Тебя пропустим.

Мужик вскочил, дернул лошадь вперед и, оглядываясь на солдат, пошел к Игнату. На второй подводе возчик тоже слез на землю. Я махнул ему следом.

Солдат, тащивший мешок, бросил его и шагнул к первому мужику с клинком в руке. Мы с Михайлой вышли навстречу. Он попятился к колесу, оглянулся на убегавших товарищей и выронил оружие. Я показал ему на землю. Он понял, опустился на колени, прикрыв голову.

Возле задних телег продолжали драться. Люди головы теснили охрану к середине обоза. С противоположной стороны дороги несколько солдат полезли через канаву в лес. Один из наших хотел за ними, однако я велел остаться возле подвод.

— Пленных принимай! Там люди головы, еще друг друга порубите.

Через минуту сопротивление возле телег прекратилось. Двое раненых лежали на дороге, остальные бросили оружие. Тех, кто успел уйти через лес, преследовать было некому.

Григорий Никитич подошел ко мне вместе с запыхавшимся Павлом.

— Все здесь? — спросил голова.

Я назвал Кондрата, отправленного к коням, и показал на ногу Михайлы. Сам все время смотрел в сторону развилки.

Там появились трое всадников. Игнат подпустил их к повороту и велел стрелять. Они отъехали, задержались за деревьями. К нему подошли еще люди головы, заняли обочину. После этого всадники повернули к большой дороге.

— За людьми поедут, — сказал Григорий Никитич. — Выводи возы, Сухой. Прикрытие со мной оставлю.

Я забрал своих и пошел вдоль телег. Павел занялся пленными, получив людей в помощь. Захваченного всадника передали людям головы, вместе с ним ушел и его сторож.

Разворачивать телеги пришлось на изгибе, где дорога расширялась возле вырубки. Крайние возы оттащили назад, освободив место остальным. Я помог снять с одной лошади перекрученный хомут и запрячь заново; мужик с перевязанной щекой крутился рядом и все повторял, что она у него прежде любую работу тянула.

— Да потянет, дай только поправить, — сказал я.

С одной телеги переложили два мешка: лошадь еле шла. Мужики торопили друг друга, помня об ускакавших шведах.

Михайла я усадил на последний воз и дал ему холст прижать к ране.

У оставленных коней мы забрали Савелия и Кондрата. Раненого я устроил на подводе, затем пересчитал людей. Все двенадцать вышли.

Голова задержался с прикрытием, поручив мне довести обоз. Я занял место возле первой лошади. Ее хозяин спросил, как меня зовут.

— Арсений Сухой.

— Осип я. Кабы ты мужиков в лес пустил, они бы нам лошадей порезали. Видал я, как делают.

Он поднял руку к перевязанной щеке, поправил съехавшую ткань и прибавил:

— До наших доведи, Арсений. Дальше уж сами доберемся.

Я взял у него повод, пока он подтягивал пояс, и мы пошли рядом с телегой.

На нашем дворе Алеша сперва увидел меня и улыбнулся, потом разглядел Кондрата на подводе. Пока я помогал раненому спуститься, парень успел принести воду, полотно и свою постель, чтобы застелить лавку в избе.

Кондрат позволял делать с собой все, пока я снимал повязку. Когда дошло до присохшего края, он схватил меня за рукав.

— Погоди малость, Сухой. Сейчас дух переведу.

Я остановился. Через минуту он сам подал руку, отвернувшись к стене. Савелий стоял возле лавки, поддерживал его под локоть.

Промыв рану, я попросил согнуть пальцы по одному. Кондрат выполнил, затем попробовал свести большой с указательным и поморщился.

— Заживет, пищаль удержу? — спросил он.

— Сейчас беречь надо. Через несколько дней посмотрим, как рука будет слушаться.

Он поглядел на Савелия, после снова на меня.

— У меня дома брат младший. Самому ему на службу собраться не с чего. Коли руку потеряю, обоим худо будет.

Мне хотелось пообещать ему полное выздоровление. Слишком многое зависело от того, как заживет рана.

— Пальцы двигаются, это хорошо, — сказал я. — Теперь от тебя тоже зависит. Повязку содержи чисто, рукой ничего не таскай. Савелий тебе поможет.

— Помогу, — отозвался тот. — Сам видел, как он ко мне полез? В седло подсаживать собрался.

Кондрат слабо улыбнулся и расслабил плечи. Я закончил перевязку, усадил его удобнее. Я задержался, пока Алеша приносил теплую похлебку.

Михайло ждал в сенях. Сапог он снял сам, штаны у раны отмочил. Увидев ножницы, попросил резать только по шву: дома жена сумеет зашить.

Рана оказалась длинной, зато неглубокой. Я осмотрел ее, обмыл и закрыл чистым полотном. Михайло сидел, вытянув ногу, и следил за каждым движением.

— Кондрат-то как?

— Пока судить рано. За рукой смотреть надо.

— Он молодец, что выстрела дождался. Я думал, пальнет куда-нибудь, как по нам начали.

Я сказал, что упомяну его при докладе. Михайло несколько раз провел ладонью по усам.

— Сухой, ты Савелия заступи, если спросят, чего он назад подался. Второй день с нами, места еще не знает. Я ему показал, он встал.

— Никто его винить не собирается.

— Все равно скажи. Он теперь сам себя ест. Думает, ты за труса счел.

Я посмотрел на дверь избы, за которой Савелий кормил раненого. Во время боя мне хотелось прикрикнуть на него, заставить исполнять приказ с первого слова. Теперь вспомнил, что толком даже места ему не показал: махнул рукой на деревья и побежал дальше.

— Сам с ним поговорю, — ответил я.

Вечером он пришел узнать, можно ли Кондрату ложиться возле печи. Я объяснил, как устроить руку, затем предложил сесть.

Савелий опустился на край лавки, все еще держа в руках шапку.

— Михайло говорит, ты после первого выстрела дальше отошел, чем требовалось.

— Виноват, Сухой. Думал, отступаем. Ты рукой махнул, я и пошел.

— Я велел за деревья встать, а сам до тебя не дошел. В следующий раз место покажу. Если опять сомнение возьмет, спроси. От тебя там зависело, смогут ли к нам справа подойти.

Он покраснел, опустил глаза, затем стал рассказывать, как видел нападавших из-за сосны. Я выслушал его до конца. Из рассказа выяснилось, что первого копейщика остановил именно его выстрел.

Об этом тоже следовало сказать голове. Савелий ушел из избы заметно спокойнее, а я достал бумагу и записал имена, пока помнил, кто что сделал.

Наутро принимали захваченное. Овес оставляли нашим коням, муку отправляли к Орешку. Возчиков расспрашивали по одному. У кого были свои лошади и подводы, тот называл приметы и свидетелей.

Из-за Осиповой рыжей возник спор. Служилый, взявший ее на дороге, рассчитывал оставить кобылу себе. У его собственной лошади была сбита спина, и я предложил ему зайти ко мне с седлом: может быть, пока обойдется поправкой набивки. Кобылу Осипу вернули после показаний второго возчика.

Осип согласился за плату довезти муку до места погрузки. Перед отъездом разыскал меня возле коней.

— Домой выберусь, свечу за здравие поставлю. Как тебя поминать, Арсением?

Я подтвердил. Осип снял шапку, потом показал, как заживает щека. Я поглядел рану и посоветовал сменить повязку.

Свою долю добычи я взял серебром, уступив предложенного коня другому. В Лукине хватало забот с тем жеребцом, которого привел из-под Пскова. Сейчас были нужны корм и работники; еще одного производителя пришлось бы содержать ради надежд, проверить которые удастся через годы.

Часть денег отложил на дорогу, часть дал Алеше на теплые рукавицы. Парень долго выбирал покупку, а вернувшись, первым делом показал мне добротные двойные швы.

Григорий Никитич разбирал наш выход вместе с подьячим. Я рассказал, когда заметил всадников, зачем выслал Павла раньше и как разделил людей. О себе говорил прямо: перекрыть дорогу решил сам, Игнату определил место, за бегущими идти запретил. Потом перечислил остальных.

Голова остановил подьячего.

— Савелия тоже запиши. Сухой говорит, его выстрел копейщиков придержал.

После доклада меня оставили. Григорий Никитич расспросил о раненых и велел дать им место на подводе, когда придет приказ уходить.