Коновал. Том 2 (СИ), стр. 4

К вечеру я добрался до своей комнаты при царевичевой конюшне и решил, что на сегодня с меня достаточно. За стеной переступали лошади, из прохода тянуло сеном и навозом. Жилье было простое: кровать с сундуком и стол с лавкой. На стене торчало несколько крюков. Инструменты лежали отдельно, одежда — как придется. Серый свернулся на старом тулупе у печи и даже морду не поднял, когда я стянул сапоги.

В Москве мне большего пока и не требовалось. Свой дом у Сухого оставался в Александровской слободе, рядом с государевым двором. Там он прожил много лет и служил при дворе; у него бывали Иван Васильевич и царевич. В Москве проще было ночевать при конюшне: до лошадей рукой подать, царевичевы люди тоже рядом.

Я только успел поставить на стол ужин, когда в дверь постучали. Сразу следом дернули щеколду.

— Сухой, открывай. Хватит прятаться.

Я узнал Матвея и отодвинул щеколду.

Он вошел и стряхнул снег с плеч. За ним протиснулись еще двое. Еремея Кошкина из государевой охраны я тоже «вспомнил» по тяжелой походке и старому шраму возле уха. С возрастом он раздобрел и поседел. Второго звали Фролом. Фамилию я так и не вспомнил.

— Вот где ты поселился, — сказал Матвей и оглядел комнату. — Я с утра тебя ищу. У Бельского писаря спросил, потом у царевичевых. Мне говорят: при конюшне живет. Думал, смеются.

— Мне отсюда до работы двадцать шагов.

Он покачал головой. Фрол полез за пазуху и достал деревянные чашки. Еремей развернул полотно с жареным мясом и хлебом. Матвей поставил на стол хлебное вино.

Серый проснулся и принялся обнюхивать сапоги гостей. Обошел всех и остановился возле Еремея. Тот отломил кусочек мяса.

— Ему не давай.

— Я один дам, для знакомства.

Я буркнул нечто невразумительное

Еремей все равно угостил щенка и только после этого сел.

Матвей налил в чаши.

— За то, что вернулся, и за службу при царевиче. Говорят, Государь разрешил Ивану Ивановичу оставить тебя при себе.

Он был искренне рад. Когда-то именно Матвей через Бельского помог устроить Сухого в охрану. Для Матвея я был давним товарищем.

Выпили первую чашу. Матвей спросил:

— Что цедишь? Раньше после дороги две подряд выпивал, потом уже ел. Совсем отвык в монастыре?

— Там с утра до вечера работа была.

Я пожал плечами.

— И правильно, — вмешался Еремей. — А то не работал бы — не остался бы у царевича.

Они принялись спорить, насколько важно было показать себя сыну Грозного. Я понемногу привыкал к их манере. Матвей говорил громко и постоянно перебивал, Еремей поправлял если считал нужным. Фрол любую историю пытался сделать веселее, балагурил.

Потом заговорили о старых знакомых. Одни осели в поместьях, другие погибли на западной службе. Вспомнили и тех, кто успел жениться во второй раз. Половину имен я «помнил», приходилось чаще соглашаться и давать собеседнику договорить, чтобы не выдать своего незнания.

Матвей вспомнил поездку под Каширу. Сначала я только слушал, потом припомнил и зимнюю дорогу, и тесную избу. Под навесом стояли три лошади. Матвей тогда сломал застежку на седле и весь вечер сваливал вину на мастера.

— Не начинай, — сказал он, когда я усмехнулся. — Кожа там старая была.

— Конечно.

Еремей усмехнулся в бороду.

Фрол рассказывал, как один их знакомый когда-то выкрал гуся. Эту историю они явно пересказывали десятки раз и всякий раз спорили о тех же подробностях.

После второй чаши Матвей вдруг спросил:

— К Марье ходил?

Сперва я даже не понял, о ком он. Потом вспомнил девочку с двумя косами, которая стояла возле печи и ругалась на мою грязную обувь. Еще вспомнил летний двор и яблоки в подоле ее рубахи. Сухой дергал сестру за косу, пока та не ударила его деревянной ложкой.

Сестру, стало быть, звали Марьей.

Я сделал вид, что занят хлебом.

— Когда успеть? Недавно приехали, сегодня с утра людей смотрели.

Матвей недовольно прищурился.

— До нее отсюда недалеко.

Еремей вступился за меня:

— Оставь его. У него в Слободе свой дом, здесь бывает наездами. Марья привыкла.

— Брат годами к ней не ходит. Вот и привыкла.

Я спросил:

— Она все в старом дворе?

— А где ей еще быть? — ответил Еремей. — Как отдал его ей, когда замуж выходила, так и живет. После Семена осталась там с детьми.

Про Семена я ничего вспомнить не смог. Пришлось осторожно продолжать.

— Хозяйство тянет?

— Тянет. — Матвей, кажется, понял, что после «лечения посохом» у меня проблемы с памятью, поэтому давал максимально полную информацию. — Ты после Семеновой смерти и людей ей присылал, и серебро давал. Она справляется.

Фрол фыркнул.

— Серебро присылал. Сам сколько раз был?

Еремей посмотрел на него.

— Служба у человека.

— У всех служба. Марья тоже не чужая.

Матвей заговорил серьезнее. Похоже, сестру Сухого он давно знал.

Я вспомнил еще один случай. Марья стояла у окна, а Сухой положил на стол мешочек с деньгами. Он сказал, что этого хватит до весны. Она сердито ответила, но точных слов я вспомнить не смог.

Фрол тем временем добрался до второго кувшина. Матвей забрал его себе и налил всем понемногу.

— Допиваем и идем.

Я посмотрел на него.

— Куда ты собрался?

— К Марье. Я ее недавно видел. Она еще спросила, вернулся ли ты. Я сказал, что не знаю. Теперь знаю.

— Поздно уже.

— Мы ненадолго зайдем, покажешься живым. Посидим немного и уйдем. Завтра тебя опять царевич к себе заберет, потом за конями будешь ходить — и опять тебе некогда.

Еремей тоже поднялся.

— Он прав. Я недалеко живу, все равно по пути. Пойдем.

Фрол завернул остатки мяса обратно в полотно и тоже стал одеваться. Решили, похоже, без меня.

Все, что я помнил о родной сестре, — несколько случаев из детства да ссора у окна. Куда охотнее я остался бы в теплой комнате, но отказываться было странно. Если Сухой просто не любил заходить к Марье, друзья могли поворчать. Если начнет шарахаться от самого ее имени, появятся вопросы.

Я натянул обувь и кафтан. Серый тут же вскочил с тулупа.

— Щенка оставь, — сказал Матвей. — У Марьи свой пес, еще сцепятся.

Я посадил Серого обратно на подстилку и велел лежать. Потом вышел вслед за друзьями Сухого.

На морозе сразу защипало щеки. От конюшенного двора мы вышли на широкую улицу, потом Матвей свернул между заборами. Снег здесь был укатан полозьями и утоптан копытами, в колеях блестел лед. После дневной толчеи на улицах стало тише. За заборами лаяли собаки, где-то запирали ворота. Из труб тянуло дымом. Приходилось смотреть под ноги: под свежим снегом тоже лежал лед.

Матвей хорошо знал дорогу. Фрол с Еремеем шли следом и спорили о каком-то старом проходе, которым когда-то сокращали путь.

— Через Овчинников двор выходили прямо к Сухим, — уверял Фрол.

— Пока хозяин новый забор не поставил. Лет десять там хода нет.

— Какие десять?

— Ты в прошлый раз туда полез и от собаки на сарай забрался.

Фрол начал доказывать, что собака была маленькая, Еремей напомнил, какие у нее были зубы. Я слушал вполуха. За одним из поворотов должен был стоять колодец с низким срубом, и вскоре мы прошли мимо него.

— Отсюда раньше до вашего двора совсем близко было, пока Ларион заднюю калитку не заколотил, — сказал Матвей. — Ты, помнится, все обещал с ним поговорить.

Фрол засмеялся.

— После того раза, когда Матвей через его забор полез?

— Я тогда людей разнимал.

— Так разнимал, что к Марье пришел с разбитой губой и всю ночь есть просил.

Я вспомнил горницу и совсем молодую Марью с лучиной. Матвей сидел на лавке с разбитой губой. Фрол устроился у печи в мокрой одежде и уверял, что сам полез в сугроб, хотя никто его об этом не спрашивал. Сухой отмывал рукав от крови и сердился, потому что утром всем троим опять надо было на службу.