Красный бриллиант (СИ), стр. 44

Штиль выглянул в окно, затем коротко переговорил с охраной. Через минуту в гостиную вошёл лакей.

— Прибыла госпожа Ламанова.

Лена подняла голову.

— Какая из её помощниц?

— Надежда Петровна Ламанова лично.

Даже Алла перестала улыбаться.

Ламанова одевала великих княгинь, самых знаменитых актрис, жён промышленников-миллионеров. Попасть лично к ней можно было только по рекомендации и после месяцев, а то и лет ожидания.

Поэтому чаще всего срочные заказы делали её модистки, одна из которых не пережила день ограбления.

Дамы возбуждённо зашептались, Лена принялась судорожно поправлять причёску, но госпожа Ламанова появилась в дверях уже через несколько секунд.

Невысокая, прямая, в тёмном платье без лишних украшений. За ней шли две помощницы с футлярами и рулонами ткани, а следом — охранник, державший один из рулонов так, словно в нём мог скрываться пулемёт.

Великий модельер тут же приступила к работе.

— Елена Васильевна, — произнесла Ламанова вместо приветствия. — Встаньте, пожалуйста.

Лена послушалась прежде, чем успела удивиться.

Ламанова обошла её кругом, оценила осанку, линию плеч и след на шее. Не задержала на нём взгляд ни на секунду дольше необходимого.

— Хорошо, — сказала она. — Времени мало, положение отвратительное, прежняя работа уничтожена. Значит, сделаем ещё лучше.

— Надежда Петровна, — начала Лидия Павловна, — мы не ожидали, что вы приедете сами.

— А я не ожидала, что в Петербурге начнут убивать модисток и срывать свадьбы моих клиенток.

Она сняла перчатки и положила их на стол.

— Если какие-то негодяи решили, что могут разрушить моё семейное дело и мечту молодой невесты, они плохо знают нашу профессию. Это будет платье, о котором станут говорить все.

Лена моргнула. Затем расправила плечи. В её глазах впервые за последние дни появился не упрямый вызов болезни, а прежний азарт.

— Тогда нам нужно поторопиться…

— Мне известна дата вашей свадьбы. Поэтому я привезла двенадцать человек. Остальные работают в мастерской.

Ламанова раскрыла футляр.

Внутри лежал новый эскиз. Он сохранял общий силуэт прежнего платья, но делал его легче. Открытая шея, чистая линия плеч, узор из серебряных ветвей на рукавах и юбке. Ни одной детали, похожей на защиту или траур.

— Жемчуг будет здесь, — сказала она, указывая на манжеты. — Мелкий, неровный, живой. И несколько крупных жемчужин в волосах.

— У нас есть семейная нить, — сказала мать. — Она принадлежала моей бабушке.

— Покажите.

Лидия Павловна принесла футляр из матового дерева. Внутри лежали три ряда старого жемчуга. Оттенок был тёплым, сливочным, с лёгкой розовой искрой.

Ламанова подняла одну жемчужину пинцетом и посмотрела на свет.

— Подойдёт.

— К этому шёлку? — спросила Лена.

— Нет.

Модистка отбросила образец, вокруг которого женщины спорили всё утро, и раскрыла привезённый рулон. Ткань оказалась не белой, а цвета зимнего света — холодная на сгибах и тёплая там, где ложилась на кожу.

— Вот к этому.

Все посмотрели на меня.

— Что? — спросил я.

— Жемчуг, — напомнила Лена. — Ты ведь ради этого остался.

Я взял футляр и поднёс нить к ткани. На белом шёлке старый жемчуг казался желтоватым. Здесь его розовый оттенок стал глубже, а мягкий блеск не спорил с серебром.

— Подойдёт, — подтвердил я. — Только нить придётся разобрать. У двух жемчужин возле замка повреждены отверстия.

Лидия Павловна нахмурилась.

— Я носила её месяц назад.

— Поэтому повреждения пока небольшие. Ещё несколько выходов — и край раскрошится.

Ламанова посмотрела на меня внимательнее.

— Сумеете перебрать сегодня?

— Если меня отпустят из гостиной.

— Отпустим, — великодушно кивнула Лена. — Но сначала скажи, какие украшения предложишь к образу. Ничего нового, я хочу выходить в фамильных.

Я задумался, прикидывая в голове образ Лены.

— Никакого ожерелья, — сказал я.

— Почему?

Я посмотрел на сестру.

— Потому что шея должна остаться открытой. Ты сама этого хотела.

Лена коснулась отметины. На этот раз не спрятала её ладонью, а лишь провела пальцем и опустила руку.

Алла посмотрела на неё через зеркало и улыбнулась. Не ободряюще и не жалостливо — просто как подруга, которая уже видела перед собой красивую невесту. Лена ответила такой же улыбкой.

— Хорошо. А серьги?

— Бриллианты твоей бабушки Августы, — предложила мать.

— Они слишком тяжёлые, — возразил я. — К вечеру у Лены заболят уши.

— Но она выходит замуж, а не разгружает вагоны, — сказала Лидия Павловна.

— Иногда разница невелика, — заметил я. — Это будет и без того тяжёлый день. Ничто не должно раздражать и быть неудобным.

Ламанова взглянула на меня с уважением.

— Ваш брат говорит всё правильно, — сказала она. — Поводов для волнений и ез того будет достаточно.

— Я могу перебрать серьги, — поспешно добавил я. — Сниму нижние подвесы. Останутся два бриллианта и платиновая дуга. Блеск сохранится, но конструкция станет вдвое легче.

Ламанова кивнула.

— Вот теперь мужчина пригодился.

Примерка началась немедленно. Помощницы уже установили ширму, разложили лекала и объявили гостиную временной мастерской. Меня всё-таки выставили за дверь — вместе со Штилем и футляром жемчуга.

— Тяжёлая доля, — заметил он. — Быть братом столь целеустремлённой девушки.

— Вся в прапрадеда, — отозвался я.

За дверью Ламанова распоряжалась так, будто командовала полком.

Впервые за много дней из комнаты доносились споры о ткани, длине рукава и причёске. Лена смеялась. Мать требовала принести ей чай. Ламанова кому-то обещала лично оторвать руки за кривой шов.

Обычные житейские бедствия.

Я задержался возле двери чуть дольше необходимого. Лучшего звука я давно не слышал.

Закрытый вечер Гильдии проходил в старом особняке на Английской набережной.

Официально нас пригласили обсудить финальное испытание. В действительности Ковалёв посадил девять конкурирующих Домов за один стол и ждал, кто первым начнёт выходить из себя. Я бы не удивился, узнав, что этот приём тоже был негласной частью конкурса.

Охрану оставили в соседнем зале. Штиль проводил меня до дверей и оглядел собравшихся.

— Если начнётся драка, нам вмешаться?

— Сначала дай Болину договорить. Иначе он обидится.

Внутри уже собрались почти все приглашённые.

Болин стоял у камина с бокалом шампанского и втолковывал Осипову, что казённая платина годится исключительно для немагических поделок. Осипов слушал коллегу с выражением вежливого безразличия.

— Александр Васильевич! — окликнул Болин. — Вам досталась та же платина или для Фаберже отобрали хорошую?

— Боюсь, что та же.

— Что ж, значит, мы с вами в одинаково скверных условиях…

И чем ему так не нравилась казённая платина? Да, видели мы и почище, но казённая годилась. И главное — соответствовала стандартам. Проводить с ней расчёты было удобно.

У дальнего окна Василий уже разговаривал с Бельским. Между ними на столике лежала салфетка, исписанная схемами.

— В «Полярной звезде» вы разделяли поисковый и защитный контур? — спросил Бельский.

— Разумеется, — ответил отец. — Иначе щит искажал бы направление.

— Я пытался решить похожую задачу общим александритовым узлом.

— Получили обратную связь?

— Лишь на третьей минуте. А у вас отклик гораздо быстрее, вот я и пытаюсь разгадать, как вам это удалось…

Они склонились над салфеткой. Два соперника обсуждали не баллы, а ошибку в конструкции. Хорошая задача интересовала их сильнее ревности к чужому успеху.

Орлов появился рядом почти бесшумно.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Рад видеть вас вдали от Зимнего и мест происшествий.

Безупречный костюм, спокойный голос, идеальные манеры. Я помнил слова Крылова и потому смотрел на галстук. Весьма элегантный, к слову.