Полугород (ЛП), стр. 85

— Всё в порядке, — шепчу я. — Ты же не можешь сделать меня беременной.

— У меня никого не было…

— Я знаю, — говорю я. — Иди сюда. — Мои руки зудят от желания коснуться его. Почувствовать его жар и вдохнуть запах кожи. Боюсь, этой ночью родилась страшная зависимость. Какая-то далекая часть моего сознания гадает, как я проведу хоть минуту вдали от него после этого.

— Ты не представляешь, как долго я об этом думал, — говорит он, снимая брюки и белье. В полумраке я различаю его внушительные размеры, и мои конечности становятся ватными. В этом нет ничего демонического, кроме масштаба. Я приподнимаюсь, чтобы обхватить рукой бархатистую кожу. Рид хрипит, сжимая челюсти. Его бедра дергаются вперед, и капля влаги появляется на головке.

— С той ночи, когда мы подожгли лавку Марии? — спрашиваю я, ошеломленная.

Его голос звучит сдавленно. — Намного раньше.

— С тех пор, как ты спас меня от превращения в ужин для оборотня? — Я болтаю, потому что нервничаю, и знаю, что он это видит. То, что мы собираемся сделать, очень важно.

Рид качает головой, снова прижимая нас обоих к полу и нависая сверху. Он разводит мои колени в стороны, устраиваясь между ног. — Я мог бы убить его десятком способов за то, как он на тебя смотрел.

— Ох. — Я тяжело сглатываю. Мои руки свободно лежат на его шее. — Когда же тогда?

— Вив, — говорит он, отстраняясь, чтобы я могла видеть всю картину: его ночно-синие глаза, растрепанные волосы и смертоносные демонические рога. — Мы не обязаны это делать.

— Я хочу, — выдыхаю я. — Очень сильно. — Нужда пульсирует между моих ног.

— Ну, это может произойти быстрее, чем мне хотелось бы.

Он медленно входит в меня. Я застываю где-то между острым удовольствием от его стонов и болью от того, что меня растягивают сильнее, чем я была готова. Когда я слегка морщусь, Рид замирает. — Вив…

— Не останавливайся, — заикаюсь я.

— Но…

Я почти плачу от желания, умоляя: — Я серьезно.

Рид хмурится, прежде чем выпрямиться и крепче сжать мои дрожащие бедра. Напрягая пресс, с рогами, венчающими голову, он входит еще на дюйм с низким, рокочущим стоном. Интересно, какая часть этого болезненного звука — его борьба с низменными демоническими инстинктами. Борьба с желанием поглотить мою душу.

Его пальцы впиваются в мою плоть так сильно, что костяшки белеют. Это выглядит невероятно эротично, и становится совсем невыносимо, когда его большой палец начинает ласкать мой клитор, чтобы расслабить меня. Я становлюсь всё более влажной, пока он успокаивает меня, снимая напряжение, и он входит до конца, издавая почти неслышный вздох похвалы. — Хорошо. Да. Не двигайся… Черт, Вив…

Когда я издаю стон и толкаюсь ему навстречу, приближаясь к краю, Рид склоняется ко мне, чтобы облизать линию моей шеи и ямку у ключицы. Непристойные звуки эхом разносятся по огромному залу. Влажные, тягучие, горячие. Хрипы и вздохи удовольствия. Мы оба потные, дрожащие, извивающиеся друг на друге; жар в моем низу нарастает и нарастает каждый раз, когда он задевает «ту самую» точку внутри меня в такт движениям пальцев… Давление невообразимое. Внизу живота, в бедрах. Как бутылка газировки во время землетрясения.

— Черт, — отчаянно стонет он мне в шею. — Подожди… остановись на…

Я сжимаюсь вокруг него, чувствуя его каждой клеточкой, сердце колотится, пот капает, зубы сцеплены, и затем волна удовольствия, настолько огромная, что становится почти страшно, прошибает всё мое тело.

Это не изящно и не тонко, как те оргазмы, которые я имитировала в прошлом, или даже те немногие настоящие, что у меня были. Это сокрушительная, дикая, кричащая штука. Рука Рида накрывает мой рот, пока он берет меня, яростно и отчаянно, вращая бедрами и произнося мое имя снова и снова, пока сам переживает сокрушительный финал.

Мы оба медленно возвращаемся на землю. Его рога исчезли, и мы лежим — липкие, потные, обнаженные на полу «Виндзора» в том же тусклом свете экспозиции. Последняя мысль, которая посещает меня перед тем, как я засыпаю в объятиях Рида: если бы всё было иначе, я могла бы, наконец, стать счастливой.

ГЛАВА 46

Я прижимаюсь лицом к металлу, пытаясь услышать хоть что-то еще, и ищу щель в стене контейнера. Хоть малейший просвет, через который я смогла бы увидеть…

Кровь. Вспышки серебра. Двенадцать демонов против моего отца. Это нечестный бой. И у каждого на коже клеймо Выводка.

Он кричит, нанося удары мечом; его ребра и шея залиты кровью…

Я знаю, что нужна ему. Но как бы сильно я ни дергала дверь контейнера, она не поддается.

Один рослый мужчина, чьего лица я не могу разглядеть в темноте, замахивается на него. Я слышу приглушенное узнавание в голосе отца. Он не удивлен. — Ты, — говорит он. — После стольких лет… Хотя бы скажи мне, почему.

Я не слышу ответа. Вижу только вспышку света. Огонь? Молния? Дождя нет. Мужчины смыкают кольцо. Серебряный меч отца скрежещет о когти.

— Давай же, папа, — шепчу я. Я знаю, что слух у демонов такой же острый, как у меня. Но это не мешает мне твердить как заклинание: — Давай, давай же.

Я сжимаю ладони в какой-то бесполезной молитве. Я умоляю любого, кто меня слышит, сделать так, чтобы мой отец выжил. Почему сегодня за нами погналось столько Выводков? Что им от него нужно?

Они теснят его. Толкают к ограждению. Они загнали его в угол. Если я собираюсь помочь, это нужно делать прямо сейчас. Мне плевать, какой грохот поднимет дверь контейнера. Сейчас, сейчас, сейчас…

Но я не могу выбраться.

Он не дает демонам забрать его. Ни душу, ни жизнь. Он произносит что-то, чего я не могу разобрать, и бросается с причала в бурлящую воду внизу.

Я прижимаю кулак ко рту, чтобы заглушить крик. Я рыдаю, уткнувшись в ладони.

Несколько демонов ругаются. Они в ярости. Они хотели убить его сами. Тот рослый мужчина, которого он узнал, наклоняется над краем, вглядываясь в океанскую воду.

Когда Выводки уходят, и я выплакиваю всё, что было внутри, на ржавое дно грузового контейнера, приезжает полиция. Я кричу, пока они не находят меня, и когда они распахивают дверь, я тяжело падаю на деревянный настил дока. Всё тело ломит от рыданий. Глаза сухие и воспаленные. Я проношусь мимо полицейских к ограждению, и там, в бушующем, ревущем море, качается безжизненное тело моего отца.

Я кричу, зовя его, пока голос не покидает меня.

А потом кричу снова, новые, свежие слезы застилают глаза и стекают по лицу, пока я смотрю, как его тело подбрасывает на неспокойных волнах. Боль невыносима. Мысль о том, что я больше никогда не смогу прийти к нему, когда мне будет страшно…

Я кричу, зовя папу, до тех пор, пока не понимаю, что вот-вот потеряю сознание от того, как этот крик дерет мне горло.

И даже тогда я не могу остановиться…

***

— ВИВ! Я вскакиваю, жадно хватая ртом воздух; в горле першит, я пытаюсь сглотнуть, но легкие будто скованы.

— Вив, — повторяет Рид. Его руки на мне, он крепко держит меня за плечи, не давая упасть. — Тебе снился кошмар. — Его лицо — маска тревоги, синие глаза расширены, он ищет в моем взгляде источник этой боли. — Ты в порядке, — шепчет он, касаясь пальцами моей мокрой щеки. — Ты здесь, в «Виндзоре». Со мной.

Сердце колотится, глаза постепенно привыкают к темноте, и я вспоминаю, где нахожусь. Где мы заснули. Его рубашка всё еще лежит у меня под головой.

— Прости, — слабо бормочу я. Грудь заливает чувство стыда и гнилая, пустая скорбь.

— Всё хорошо. — Он проводит рукой вдоль моего позвоночника вверх и вниз, пока мое дыхание не выравнивается.

— Нам, наверное, пора идти. — Мой голос эхом разносится по выставочному залу.

Рид кивает, прогоняя остатки сна. Когда я натягиваю туфли, он тихо спрашивает: — О чем твои кошмары?

— Об отце. О той ночи, когда он умер.

Рид кивает, будто и сам об этом догадывался. — Ты говорила, это бы Выводок?