Полугород (ЛП), стр. 83

Но я чувствую то же самое. И это накатывает на меня волной. Сбивает с ног и уносит в море. Сила, с которой я не могу бороться. Та, с которой я даже не хочу бороться. Это течение слишком глубокое, слишком понимающее, слишком мощное. Оно вырывается из меня, как первый вдох после того, как едва не утонул.

— Я самый одинокий человек из всех, кого я знаю. — Это не то, что я ожидала сказать, но почему-то это кажется правильным. — Я смотрю фильмы и сериалы об одиночестве и думаю: «Эти придурки понятия не имеют, каково мне». И это худший вид одиночества. Оно навязано самой себе и полно жалости к себе. — Я качаю головой. — После смерти отца я не думала, что на земле есть хоть одна душа, которая знает, каково это — быть мной. И не только из-за охоты — теперь у меня есть друзья-охотники. — Угрюмое выражение лица Рида смягчается, и я знаю, что образы Софии, Питера и Эллиота наполняют разум нас обоих. — Но дело не только в них. Не только в Харкере. Какое-то время я была одинока даже там, потому что все были на своем месте, а я — нет. Их воспитали охотники… На самом деле, когда я попала в Харкер, я была уверена, что мне нигде нет места.

Мы одинаковые, Рид и я. Хотя мы родились по разные стороны вечной битвы между добром и злом, я обнаружила в себе столько же изменчивого зла, сколько добра в Риде. Всё, о чем мечтает он, мечтаю и я. Все те качества, которые заставляют его сомневаться, ненавидеть и судить себя, есть и во мне. Мы — два кусочка пазла, которые, казалось, никогда не сойдутся.

— Вив…

— Но мое место рядом с тобой, Рид.

Он какое-то время ничего не говорит. Только смотрит на меня, словно обдумывая что-то весомое и разрушительное. Я почти говорю ему, что я эон. Что никто не знает ненависти к себе, с которой он борется, так, как я. Но затем рука Рида скользит по моей щеке и обхватывает лицо, и всё, что я могу сделать — это прильнуть к его ладони. Это как вернуться домой. Как забраться в чистые простыни после долгого, тяжелого дня. Я закрываю глаза, впитывая его тепло.

— Кто бы мог подумать, что у демона и охотницы может быть столько общего? — говорит он с печальной улыбкой. — Когда мы вместе, Вив… не знаю. Я чувствую себя возрожденным. Я вижу себя в твоих глазах, и мне нравится это отражение.

— Ты всегда должен видеть себя таким. Ты не монстр. Ты не забираешь души. Собственная семья отвергла тебя… и всё ради того, чтобы поступать правильно. Это героически.

Пальцы Рида касаются синяка вокруг моего глаза. Его лицо искажается от сожаления. — Ты же знаешь, я бы никогда не причинил тебе боли, верно?

Я всматриваюсь в его полное боли лицо и киваю всем своим существом.

И я должна сказать ему прямо сейчас, что тоже влюбляюсь в него. И не только это — что я никогда раньше не любила. Что встреча с ним, битвы с ним, споры, совместная работа и поцелуи до боли в губах изменили химию моего мозга настолько фундаментально, что я стала способна на то, что считала для себя невозможным. Теперь там, где была лишь гнилая сердцевина, словно у яблока, брошенного на решетку метро Астеры, бьется спелое, багрово-красное сердце. Он разгадал меня, этот демон, своим героизмом, своей добротой и своей сводящей с ума полуулыбкой. И пусть мир стоит на пороге гибели, я только начала жить, узнав его.

Я должна сказать ему именно это. Что он научил меня любить. И, возможно, что еще важнее — что у меня возникли чувства к кому-то со всеми моими же недугами: он ненавидит себя, он упрям, он изолирован. Он бы всё отдал, чтобы стать кем-то другим — и я всё равно влюбляюсь в него. Он помог мне принять саму себя.

Я должна сказать ему всё это. Но не могу.

В том месте, где мозг встречается с языком, стоит блок. Нейронная связь просто не срабатывает. Это очень похоже на самосохранение. Тот инстинкт охотника — уклониться, когда что-то несется прямо на тебя. Прыгнуть еще до того, как поймешь, что за тварь у тебя под ногами.

В попытке заставить свой мозг замолчать раз и навсегда, я прижимаюсь губами к губам Рида.

ГЛАВА 45

Рид не сразу отвечает на поцелуй. Я чувствую, как его дыхание судорожно вырывается мне в губы — будто внутри него натянулась и начала рваться какая-то нить. Я запускаю пальцы в его мягкие волосы и прижимаюсь губами к изгибу челюсти.

— Нам пора… — он издает горловой звук, когда мой язык очерчивает линию его шеи, — возвращаться в Харкер.

— Не сейчас, — умоляю я, не отрываясь от его кожи. — Только не сейчас.

Прежде чем он успевает ответить, я забираюсь на него, усаживаясь к нему на колени. Его руки находят мою талию, скользя под край футболки. Он смотрит на меня, и его глаза подсвечены лишь серебристым сиянием луны и тусклыми огнями экспозиции.

— И когда мы уйдем, — я с силой сжимаю его плечи, — мы уйдем вместе.

Его пальцы впиваются в мою кожу. — Вив…

— Я пойду за тобой куда угодно. В Харкер или на край света. — Я изучаю контур его носа, эмоции, вскипающие в его глазах… — Тебе не обязательно быть одному.

— Я тебя не заслуживаю. — Его голос звучит хрипло.

— Заслуживаешь. Мы оба заслуживаем счастья, Рид.

Он наклоняется ближе, и я жду его сводящих с ума губ, но он удивляет меня, прижимаясь поцелуем к моему лбу. Это настолько простое и нежное действие, что у меня на глазах наворачиваются слезы. Забудьте о том, что я никогда раньше такого не чувствовала. Меня никогда так не любили. Никто и никогда.

Мы так близки, что я чувствую, как его сердце колотится о мое. Чувствую тепло его груди, чувствую запах лимонника от его кожи, слышу хриплые вдохи и выдохи. Когда он отстраняется, его щеки раскраснелись, а губы горячие. Он целует меня в щеку и в край челюсти. Его руки легко скользят под подол моей юбки, кончики пальцев касаются тазовых костей. Внутри меня всё вспыхивает и плавится. Я прижимаюсь к нему, как изголодавшийся зверек.

Он закрывает глаза. — Вив.

Я не слышу ничего, кроме собственного сердцебиения. Энергия между нами натянута, как тетива. Растянутая до предела нить, которая вот-вот лопнет. Я развожу ноги чуть шире, придвигаясь ближе, прижимаясь грудью к нему; мои соски напряжены и ноют. Его лоб упирается в мой, наши губы так близко, что я готова сорвать голос, умоляя его поцеловать меня.

— Поцелуй меня, — шепчу я.

Все наши прежние поцелуи — те, о которых я думала перед сном или вкус которых чувствовала по утрам, — были лишь легким ветерком по сравнению со штормовой силой этого поцелуя. Желание вздымается во мне всё выше с каждым прикосновением языка, каждым вдохом, каждым укусом. Его руки везде — на моей пояснице, на челюсти, в моих волосах, на ребрах, пальцах. Каждый дюйм, на который он притягивает меня ближе, заставляет мое тело работать на пределе, каждый нерв вспыхивает, как звездное небо снаружи. Страсть к нему готова разорвать меня изнутри.

Каждым касанием губ я говорю Риду: «Я никогда раньше так не чувствовала».

Мое дыхание, сбивающееся в такт его стонам — это послание азбукой Морзе: Ты. Даешь. Мне. Дом.

Я не могу ни о чем думать, когда он так двигается. Когда шепчет, как я красива. Как идеальна. Что я была создана для него. Я не могу думать о том, почему не говорю ему, что влюбляюсь. Может, он уже знает. Я целую его еще глубже, чтобы он не сомневался.

Это влажно и шумно, беспорядочно и спешно. Неуклюже, будто мы подростки на заднем сиденье машины. Никакое слияние тел не покажется достаточно близким. Ни единого дюйма касания кожи к коже не будет достаточно. И меня это устраивает. Я пылаю, как костер, потрескивая и обжигая от нужды настолько первобытной, что я не верю, что мое сердце еще не выскочило из груди. Клянусь, кажется, эта жажда, это горение — всё, что я когда-либо знала.

Не прерывая поцелуя, я безуспешно тяну за его рубашку. Сними, — пытаюсь я сказать ему. Мне нужно чувствовать тепло твоей кожи. Он срывает мешающую ткань через голову и отшвыривает её в сторону. На мгновение он замирает, глядя на мой рот, а я облизываю губы, тщетно пытаясь восстановить дыхание.