Полугород (ЛП), стр. 35
— Вив, — снова говорит Рид, подбегая ко мне. Он рывком разворачивает меня за руку лицом к себе.
— О. Привет.
У меня странное чувство, что я собиралась что-то ему сказать, но не могу вспомнить, что только что произошло. И Рид… Рид выглядит очень сердитым, отчего его ямочка становится особенно заметной.
— Что ты здесь делаешь?
Его брови хмурятся, когда он изучает меня. И тут всё его лицо искажается, принимая выражение, которого я никогда у него не видела.
— Ты что… под кайфом?
— Сразилась с вампом. Он умер. Но он ткнул в меня той штуковиной.
Я вяло указываю на следы ожогов на полу и выброшенный шприц.
— Ублюдок, — выдыхает Рид. — Иди сюда.
Я подхожу ближе к нему, и он берет меня за подбородок своей огромной ладонью, чтобы изучить мои зрачки. Мои щеки и челюсть горят от этого удивительно нежного прикосновения.
— Та пациентка вон там велела мне остерегаться Верховного Тана, — говорю я ему.
— Конечно, велела, — отвечает Рид. — Давай убираться отсюда.
ГЛАВА 19
Возможно, я болтаю, а возможно и нет, что-то о том, как идеально сидят на нем его спортивные штаны, пока Рид ведет меня к платформе метро. Он говорит мне, что отправил Эллиота и Софию домой ради их безопасности, как только потерял меня из виду, но я не помню, когда и как он это сказал. Рид усаживает меня на металлическое сиденье как ребенка, и когда я начинаю заваливаться, он снимает свою толстовку и подкладывает её мне под голову, удерживая меня в вертикальном положении. Я пытаюсь сказать «спасибо», но выходит какая-то белиберда. В мозгу всё идет по кругу, и всё вокруг пахнет лемонграссом и уютным мужским потом.
Рид садится через два места от меня в пустом вагоне и, вздохнув, сгибается, потирая ладонями затылок. Я нахожу его человечность довольно очаровательной, а затем хочу с размаху приложиться лицом о бетон за эту мысль. Но прежде чем я успеваю отвести взгляд, мой взор цепляется за выпуклую плоть его клейма. Какая ужасная традиция.
— Это было больно? — медленно спрашиваю я. Слова даются с трудом.
Глаза Рида прикованы к его ботинкам, но я вижу, что он понимает, о чем я.
— Да.
— Вас клеймят, потому что татуировки можно вывести, верно? — Это теория, которая была у меня уже давно.
Наконец он поднимает взгляд, каштановые волосы вьются над его глазами.
— Нас клеймят, потому что мы — скот.
— Вот за это я тебя и ненавижу, знаешь ли.
— За то, что я был в Выводке. — Это не вопрос.
— Ага. — Мир вращается, поезд, в котором мы едем, движется одновременно и слишком быстро, и слишком медленно. — Выводок убил моего отца.
Рид качает головой.
— Мне жаль.
Моргнуть уже испытание, не говоря уже о том, чтобы сказать «спасибо».
Спустя мгновение Рид бормочет:
— Это был другой период в моей жизни.
Вагон качается вправо, и я упираюсь в потемневшее, запотевшее окно. У меня так кружится голова.
— Как и многие люди, связавшиеся с дурной компанией, я пытался угодить другим.
Я открываю рот прежде, чем осознаю, что собираюсь спросить.
— Кому?
Его смех звучит немного горько.
— Родителям.
— Погоди. — Я вскидываюсь от этого откровения. — Никто не понимает этого так хорошо, как я!
— Вот как? — Его глаза снова опущены на сцепленные руки, словно он не может решить, стоит ли ему вести этот разговор.
— Да, — говорю я ему, придвигаясь ближе. Он всё еще не смотрит на меня, поэтому я тяну его за руку, пока он не поворачивается в мою сторону. — Моя мама меня терпеть не может. Вот почему я встречаюсь с тем парнем, которого ты назвал моим ручным псом. Она его обожает.
Каким-то крошечным уголком мозга я кричу на саму себя за то, что делюсь такой личной информацией с кем-то, кто является самым близким к понятию «враг» в моей жизни, но я заглушаю этот шум теплым пушистым чувством от успокоительного. Словно мягкие подушки покоя, которые я могу запихнуть во все свои самые болезненные закоулки и трещины.
— Похоже на очень здоровые отношения.
— Его сестра — мой самый близкий друг. Она значит для меня больше всех на свете, включая мою собаку, а это говорит о многом. Мы трое выросли вместе. Я, Пенни и её брат — не я, Пенни и моя собака. Моей маме нравится, что он может обо мне позаботиться. Мой парень. Не моя собака.
Всё тело Рида напрягается от моих слов. Будто что-то его ранило, что не имеет никакого смысла.
— Тебе не нужно, чтобы кто-то о тебе заботился, охотница.
— Я тоже так думаю!
Его ямочка на щеке проглядывает вместе с полуулыбкой, и я борюсь с желанием её лизнуть.
— Почему твоя собственная мать тебя не выносит?
— Тебе ли не знать. Ты ведь тоже меня не выносишь.
Он в изнеможении проводит рукой по лицу. Или, может быть, в раздражении? Я не могу разобрать. Я парю.
— Ты собираешься мне ответить? — тихо спрашивает он.
— Когда твои друзья убили моего отца, я была там. Она считает, что это была моя вина. — Я откидываюсь назад, покачиваясь вместе с вагоном, когда тот входит в поворот. — Я не спасла его, так что, полагаю, она не ошибается. Не знаю, она никогда не говорила этого прямо. Просто предчувствие. В основном я просто не вписываюсь в их компанию. Я иду в одну сторону, они — в другую, понимаешь?
Когда Рид наконец поднимает взгляд от своих ботинок, он выглядит так, будто мог бы раздавить стальной поручень перед собой одним щипком.
— Твой отец погиб, а твоя мать обвинила тебя? Когда ты была, кем там, ребенком?
— Ага.
— Это… — Он запускает руку в волосы. — Она не позаботилась о тебе, когда ты нуждалась в ней больше всего. Это непростительно.
Его слова ошеломляют меня, заставляя замолчать. В чем-то он прав. Я издаю тихий свист, типа «ничего себе», и гнев Рида сменяется ухмылкой.
— Ты в стельку, охотница.
— Я не принимаю наркотики, — говорю я ему. — Но мне кажется, что я под кайфом.
Почему он такой милый сейчас?
— Не двигайся, — говорю я ему, выуживая камеру из сумки. Я делаю снимок его недоверчивой улыбки прежде, чем он успевает отвернуться.
— Что это было?
— Просто мой полукадровик. — Я придвигаюсь чуть ближе и поджимаю колени на сиденье. — Когда-нибудь я куплю тридцатипятимиллиметровую пленочную камеру. Знаешь, что их делают из серебра?
— Не знал об этом.
— Тебе, наверное, стоит держаться от них подальше.
Он проводит рукой по лицу, чтобы скрыть свою драгоценную усмешку, но я её уже поймала.
— Буду иметь в виду.
— А как насчет тебя? Ты хоть чем-нибудь занимаешься?
— Занимаюсь ли я чем-нибудь?
— Ну да, хобби. Типа готовки, катания на скейтборде или девушек.
Рид смотрит на меня так долго, что я начинаю сомневаться, произнесла ли я эти слова вслух. Наконец он говорит:
— Мне нравятся мемуары.
Вполне логично для меня.
— Тебе нравится проникать в чужие головы.
— Поэтому тебе нравится фотография?
— Вроде того, — говорю я, подавляя зевок. — Мне нравится проникать в чужие жизни.
И хотя я вижу, что Рид понятия не имеет, что я имею в виду, это единственный верный способ объяснить. Мои глаза блуждают по пустому вагону метро. Потертости, оставленные детьми, карабкающимися по уставшим родителям, мазок помады, служащий единственным напоминанием об удачном свидании, винная пробка от кого-то, кто возвращается домой после самой ужасной смены в своей жизни.
В худшие моменты то, что я эон, заставляет меня чувствовать себя скорее хищником, чем человеком. Даже скорее девиантом. Я могу настолько зациклиться на убийстве, на выслеживании, поимке и уничтожении своей добычи, что обнаруживаю, как теряю связь с тем, что значит быть человеком. Фотография позволяет мне заглядывать в жизни других людей. Видеть красоту и боль в повседневных вещах. Это заземляет меня. И заставляет вспомнить, что я жива.
Я хочу сказать всё это Риду, но я так устала, голова стала слишком тяжелой для шеи, поэтому я позволяю векам опуститься, а челюсти расслабиться. Всего на минутку, думаю я. Сон будет таким приятным.