Всё, что осталось за кадром (СИ), стр. 22

Я не переубеждаю её. Пусть думает, что хочет. Так будет проще для всех. Просто киваю.

— Артур, наконец, тоже вроде определился, — словно между делом роняет она.

Я машинально вытираю руки и вдруг чувствую, будто кто-то нанёс мне точечный, невидимый удар прямо в грудь. Дышать тяжелее.

Галия Абаевна, глядя в своё отражение, поправляет бусы.

— У него девушка в Астане. Нелли. Около полугода встречаются. Посмотрят, может, и сюда тоже переедет.

Всё встаёт на свои места. Он же на этой неделе летал в Астану. По разговорам на канале — в министерство, но… у него там девушка.

Нет, это всё понятно, совершенно логично. Жизнь продолжается, и он не застрял в прошлом. У него есть девушка, с которой он строит планы. Меня это никак не должно волновать.

Я бросаю смятое полотенце в круглую дырку в мраморной столешнице, поворачиваюсь к ней и смотрю прямо в её глаза.

— Рада за всю вашу семью, Галия Абаевна. — Я делаю паузу, чтобы убедиться, что голос не подведёт. — Правда. Хорошего вам вечера.

Я не жду ответа. Разворачиваюсь и выхожу из дамской комнаты, оставляя за спиной запах дорогих духов и горько-сладкий привкус прошлого. Мы все должны двигаться вперёд, и я отчаянно стараюсь так и делать.

Ну что, думаете Артурчик это съел? Да ему кусок в горло не лез! Но об этом уже завтра

Глава 24. Я зову вчерашний дождь

Я зову вчерашний дождь, Прожитый день тихо угас. Где он мой случайный гость? Где он теперь, где он сейчас? Я зову вчерашний дождь, Чтобы не знать новых потерь. Где он, мой случайный гость? Где он сейчас, где он теперь?

Татьяна Анциферова, "Вчерашний дождь"

— Надо же, прогноз погоды опять соврал, — говорю я, глядя на дождь за окном.

За стеклом — летний алматинский вечер, затянутый тяжёлой, непроглядной пеленой. Дождь барабанит по крыше так громко, вода стекает по стеклу сплошными ручьями, которые тут же разбиваются и снова сливаются. Фары проезжающих машин превращаются в расплывчатые жёлто-красные шары, а уличные фонари, затянутые водяной пеленой, плывут в темноте, как призрачные маяки. Влажный воздух, проникающий сквозь чуть приоткрытую форточку, чтоб не запотели стёкла, густой, насыщенный запахом мокрой листвы и далеких гор — того самого чистого, холодного дыхания Заилийского Алатау, которое всегда чувствуется в алматинском ливне.

— Бывает, — усмехается Жанибек, плавно сворачивая в мой двор.

Внутри машины — островок тишины и покоя. Мягкие кожаные сиденья, меланхоличная мелодия по радио, которую почти заглушает шум дождя. Всё здесь пахнет чистотой, порядком и моими цветами. Нервы, затянутые в тугой узел после встречи с бывшим мужем и его семьёй, потихоньку приходят в норму, уступая место усталости и пустоте.

Припарковавшись и заглушив двигатель, Жанибек берёт с пассажирского сиденья цветы и свой пиджак и протягивает всё это мне.

— Подержи, пожалуйста, а я открою дверь.

Мужчина выходит под дождь, обегает машину и открывает мне дверь, подавая руку. Я прижимаю букет к груди, а он поднимает пиджак над моей головой и укрывает от ливня. Вот так мы и бежим к подъезду.

Под козырьком я смеюсь от нелепости, благодарю несколько раз, смущённая тем, что всё вышло в лучших традициях романтических фильмов.

— Спасибо тебе. Поступок настоящего джентльмена.

Он кивает, но не отходит, а наоборот приближается, глядит на меня, словно ищет ответ в моих глазах. В тусклом свете лампочки я вижу в его взгляде надежду и робость.

— Можно я тебя поцелую? — спрашивает он тихо.

Я смотрю на Жанибека. На этого доброго, красивого, галантного мужчину, который так старался. И в голове у меня нет ни одной причины, почему я должна ему отказать.

— Да.

Он наклоняется и легко, осторожно касается моих губ своими. Первый поцелуй. В нём есть нежность и благодарность. Я чувствую тепло его губ, запах дождя и его приятного парфюма.

Но в моём сердце — тихо. Тело не взрывается миллионом искр. Нет ни бабочек в животе, ни головокружения, ни безумного желания вцепиться в него и не отпускать. Есть только лёгкая теплота и щемящее чувство вины.

Через несколько секунд мы отстраняемся друг от друга. Жанибек улыбается, а мне стыдно.

— Мне очень понравилось наше свидание. Я бы хотел повторить.

— Хорошо, давай, — отвечаю я на автомате, всё ещё ощущая на губах призрак его поцелуя.

— Ты замёрзла, беги домой.

— А ты позвони, когда приедешь. В дождь всегда тяжелее добираться.

— Спасибо за заботу.

На этот раз он наклоняется и целует в щёку. Затем прикрывает голову пиджаком и бежит к своей машине. Я захожу в подъезд, поднимаюсь на третий этаж, достаю из сумочки ключи и открываю квартиру.

Включив свет, разувшись и положив цветы на стол, иду на кухню. Там, в темноте, подхожу к окну и смотрю на то, как машина Жана выезжает со двора и исчезает за поворотом.

В этот самый момент моё сердце замирает, потому что из тёмного седана, припаркованного прямо напротив моего дома, выходит человек.

Нет! Нет, нет, нет!

Артур.

Он бежит к моему подъезду. Под дождём. Без зонта, без куртки.

— Нет! — из груди вырывается тихий крик в тишине полутёмной квартиры. — Миллер! Нет! Разворачивайся!

Конечно, он не слышит. Он исчезает из моего поля зрения под козырьком подъезда.

Через секунду оглушительно звонит домофон. Долгий, настойчивый, разрывающий барабанные перепонки звук.

Я подхожу, снимаю трубку. Не жду, не слушаю.

— Уезжай. Я не хочу тебя видеть.

— Впусти меня, Мара.

— Нет. Уходи. Уйди, иди к чёрту. Просто дай мне нормально жить!

В ответ — тишина. Только шум дождя в трубке и собственное прерывистое дыхание. Думаю, что он ушёл. Облегчение, смешанное с какой-то дикой, невыносимой тоской, подкатывает к горлу.

Я всё ещё стою в прихожей, прижавшись спиной к холодной стене, и слёзы текут по моим щекам горькими, горячими ручьями. Я роняю трубку домофона, и она сначала бьётся о стену, а после болтается на шнуре.

И тогда раздаётся стук прямо в дверь. Глухой, мощный удар кулаком по металлу.

Я вздрагиваю. Подхожу к двери на цыпочках, заглядываю в глазок.

— Давай просто поговорим. Я прошу тебя. Просто… мне нужно тебя увидеть.

— Я не хочу. Не надо, — шепчу я, прижимаясь лбом к двери.

— Я не уйду. — Его голос звучит хрипло, но с той самой железной уверенностью, присущей ему. — Я буду стучать в твою дверь, пока твои соседи не вызовут полицию.

Отчаяние и злость, наконец, прорываются наружу.

— Мне всё равно! Стучи!

И он начинает. Не колотит с яростью, нет. Он стучит с пугающей, методичной настойчивостью. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Четыре. Пять...

Каждый удар отдаётся у меня в висках, в желудке, в каждом нервном окончании. Это пытка, возвращение на те самые качели, с которых я давно спрыгнула.

Слёзы текут рекой. Я закрываю глаза, но не могу заглушить этот звук. Он выбивает из меня остатки здравого смысла, остатки сил.

Мои пальцы сами тянутся к замку. Легко касаются защёлки. Я чувствую вибрацию каждого его удара прямо под подушечками.

Зачем? — кричит во мне всё.

Зачем открывать? Чтобы снова обжечься? Чтобы снова погрузиться в этот кошмар?

Но этот стук… Он не прекратится. Он будет продолжаться до тех пор, пока один из нас не сдастся.

Набираю воздух в лёгкие. Выдыхаю. И поворачиваю замок.

Дверь открывается.

На пороге стоит Артур. Он тяжело дышит, грудь вздымается. Капли дождя падают с волос и ресниц. Бежевая футболка-поло, в некоторых местах тёмная от мокрых пятен, прилипла к телу. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет триумфа от того, что я сдалась. Там шторм, хаос.

— Что ты здесь ищешь? — мой голос срывается на хрип. — Что тебе от меня надо, Артур?

Мне так хочется крикнуть ему в лицо: «Ты уже сломал меня однажды! Помнишь, когда я пришла к тебе и увидела ту блондинку в твоей футболке? Моей футболке! Что ты тогда спросил у меня, помнишь? “Зачем ты пришла?” Вот тогда ты меня сломал!»