Пепел и знамёна (СИ), стр. 6

Современные знания приносили меньше пользы, чем он надеялся. Михаил понимал, что детали лучше делать одинаковыми, но не умел рассчитать допуски. Знал про подшипники, однако не мог выточить их из металла. Помнил, что дороги строят с водоотводом, но не представлял точный профиль полотна. Фрол за один взгляд определял породу древесины и её влажность, а человек XXI века иногда не мог назвать инструмент, лежавший перед ним.

Зато он умел считать и сравнивать.

На стене мастерской появились зарубки с размерами ступиц и осей. Михаил изготовил из обрезков три мерки, чтобы не прикладывать каждый раз старую деталь. Фрол сначала снял их и бросил в стружку, потом нашёл, вернул и запретил трогать кому-либо ещё.

— Удобно? — спросил Михаил.

— Не болтай.

Это означало полное признание.

К середине лета тело изменилось настолько, что перемены заметили другие. Пелагея выпустила подол рубахи и надставила рукава чужим полотном. Фрол поставил Михаила рядом с дверным косяком, провёл углём черту над головой и заявил, что за четыре месяца тот вытянулся почти на вершок.

— В двадцать шестой год не растут, — сказал мастер.

— Значит, раньше сутулился.

— Косяк от твоей сутулости ниже не станет.

Михаил отшутился, но вечером измерил себя верёвкой. Точной величины она не дала. Получалось немного больше прежних шести футов из современного мира и заметно больше роста, который помнили соседи. Плечи расширились, вес вернулся, ладони стали горячими и сильными.

Красивее он не сделался. Нос оставался сломанным, левую бровь пересекал рубец, лицо покрывала неровная щетина. Из-за большой головы и худых ног фигура казалась нескладной. Только шрамы на руках продолжали бледнеть, словно кто-то медленно стирал историю кожи.

Однажды в мастерской сорвалась телега.

Поднятая на козлы ось соскользнула, тяжёлый кузов качнулся к Фролу. Михаил успел упереться плечом и удержал край, пока мастер отползал. Вдвоём они поставили телегу обратно. Всё заняло несколько секунд.

Фрол долго смотрел на него единственным глазом.

— Ты её один держал.

— Недолго.

— Она от этого легче не стала.

Михаил чувствовал в плече лишь умеренную боль. Раньше такой вес придавил бы его к земле. Теперь тело приняло нагрузку, распределило по ногам и спине, а после потребовало еды.

— Козлы часть веса взяли.

— Взяли, — согласился Фрол. — А остальное ты никому не показывай. Назначат на тебя работ за троих, кормить станут за одного.

Это был лучший совет, который Михаил получил после переноса.

Он начал скрывать силу. Поднимал брёвна вместе с другими, делал вид, что задыхается на подъёме, иногда просил сменить его раньше срока. Притворяться слабее оказалось труднее, чем казалось: тело привыкало к работе и не подавало нужных признаков усталости. Приходилось вспоминать, как двигаются утомлённые люди, и копировать их.

В деревне всё равно заговорили. Одни считали, что горячка выжгла из Мишки прежнюю хворь. Другие вспоминали, что до пожара он тоже был силён. Федька уверял, будто воскресший ночью ходит на кладбище и там «подкармливается». Пелагея ответила, что кормит Михаила сама и потому отлично знает: если бы он ел на погосте, в деревне давно не осталось бы покойников.

Шутка прижилась лучше страшного слуха.

В июле Андрей Харитонович вызвал Михаила в контору. Помещение находилось во флигеле усадебного дома и пахло бумагой, воском и сухими яблоками. Писарь сидел за высоким столом. На полках лежали перевязанные тетради, в которых деревня превращалась в строки, суммы и имена.

— Фрол тобой доволен, — сообщил управляющий.

— Он не говорил.

— Потому и доволен. Недоволен он вслух.

Андрей Харитонович предложил оставить Михаила при мастерской до осени. За это Пелагея получала два пуда ржи из господского амбара, сам работник — место в старой клети возле конюшни и право пользоваться огородом погибшего двора. Барщина и прочие повинности сохранялись.

— А мой двор? — спросил Михаил.

— Твой — это как?

— Изба сгорела, но земля под ней…

— Земля Петра Аркадьича. Дворовое место числится за тобой, пока решено не отдать другому.

— Значит, я могу там строиться?

— Коли позволят, лес выделят и мир поможет.

Каждое право пряталось внутри разрешения. Михаил попытался выяснить, кто решает и сколько леса полагается, но управляющий прекратил разговор:

— Ты опять за старое принимаешься. Живи в клети, работай, там видно будет.

Возразить означало потерять и это. Михаил поклонился.

Летом он переселился от Пелагеи. Клеть была тесной, без печи, зато отдельной. В ней помещались лавка, сундук прежнего жильца и полка для посуды. Щели Михаил законопатил мхом, крышу перекрыл вместе с Федькой. Впервые после больничной палаты и воскресения у него появилась дверь, которую можно было закрыть изнутри.

На пепелище он приходил по вечерам.

Из золы доставал уцелевшие гвозди, обжигал и выпрямлял. Целые кирпичи складывал под навесом. Нашёл железную скобу, обгоревший нож и маленький глиняный свисток без хвоста. Свисток отозвался болью в груди. Михаил не знал, принадлежал он Гришутке или Дуне, но вымыть и выбросить не смог.

Пелагея застала его там в августе.

— Снова избу ставить думаешь?

— Пока не дают.

— Дадут, коли человеком будешь.

— А сейчас я кто?

— Сейчас ты вопрос.

Она села на бревно, наблюдая, как он сортирует железо.

— Аксинья бы сказала не жить тут.

— Почему?

— Боялась бы каждого огня.

Михаил посмотрел на обгоревшие венцы.

— Я тоже боюсь.

Это было первое признание, произнесённое вслух. В мастерской он мог работать возле горна, если видел пламя. Неожиданный запах горелой соломы заставлял сердце биться чаще. Ночью Михаил иногда просыпался от крика ребёнка, которого не существовало ни в одной из его жизней.

— Стало быть, не строй, — сказала Пелагея.

— Если от всего страшного уходить, мне места не хватит.

— Место найдётся. Жизни не хватит бегать.

Они просидели до темноты. Старуха рассказала, как Аксинья пришла в Красный Лог из соседнего имения, как боялась первой зимы и как однажды выгнала из избы пьяного десятника, пока Михаил лежал с жаром. Эти истории не возвращали память, но постепенно делали погибших людьми, а не вспышками чужой боли.

Осенью началась жатва.

Михаила вернули в поле, потому что каждая пара рук стала нужнее колёсных мерок. Он помнил серп по музейным картинкам и ожидал мучительной медленности. На деле работа шла общим ритмом: согнуться, захватить стебли, срезать, уложить, связать. Ошибка одного тормозила остальных. Женщины жали рядом с мужчинами, подростки вязали снопы, дети подбирали колосья.

Тело знало движения. Современная спина возмутилась бы через час; новая болела, но не слабела. Михаил мог работать дольше других, спал по пять часов и просыпался готовым продолжать. При этом ел почти двойную долю. Никифор быстро понял обмен и стал ставить его туда, где отставали.

Однажды за оврагом загорелась сухая стерня.

Огонь был невелик, его сразу начали захлёстывать ветками. Михаил услышал треск и перестал двигаться. Перед глазами снова рухнула крыша. Люди кричали, но слова не доходили. Кто-то толкнул его в спину; тело качнулось, не сделав шага.

Первой появилась Дуня — не лицом, которого он не помнил, а маленькими пальцами в бороде. Потом в сознание вошёл другой образ: кислородная маска, от которой невозможно оторваться, хотя кажется, что она душит.

Михаил присел, прижал ладони к земле и заставил себя вдохнуть. Воздух пах гарью, но в нём был кислород. Второй вдох получился легче. На третьем он поднялся, взял мокрую ряднину и пошёл к огню.

Пожар затушили прежде, чем тот добрался до снопов. Никифор ругался, Егор смеялся от облегчения, люди считали потери. Никто не спросил, почему Мишка Погорелый несколько минут стоял неподвижно. Возможно, все и так знали.

Вечером Михаил вернулся на пепелище и развёл маленький костёр в очищенной яме.