Пепел и знамёна (СИ), стр. 39

— Людей отвяжем. Ящики — нет.

— Добрый ты.

— В воде бинт не найдёшь.

Одна из переправ едва не закончилась бедой. Налетел порывистый ветер, плоскодонку развернуло боком, волна хлестнула через борт. Тимофей вычерпывал воду шапкой, возница молился, а Руднев держал ящик с инструментами обеими руками.

Михаил пересел ближе к корме, выровнял лодку весом и принялся грести. Правая нога упиралась в скамью. Каждое движение отдавало в голень, зато сила позволяла удерживать нос против волны. До островка дошли мокрыми, но без потерь.

— Зря я ругал французскую грязь, — сказал Лавров, выплёвывая воду. — Она хотя бы снизу.

На берегу развели огонь. Михаил снял сапоги и обнаружил, что рубец снова покраснел. Руднев ощупал ногу, затем неожиданно попросил его лечь ровно.

— Пятки вместе.

Лекарь приложил к ступням дощечку.

— Что?

— Почти одинаковы.

— Вы говорили, так не бывает.

— Говорил.

— Значит, ошиблись.

— Не улыбайся. Я начинаю подозревать, что ошибкой была сама медицина.

Правая нога действительно вытянулась. Кость оставалась толще, рубец — грубым, мышцы — слабее, но прежняя разница почти исчезла. Вместе с ней менялась осанка. Таз пытался встать ровнее, спина сопротивлялась, годами привыкнув к перекосу. Боль перемещалась: раньше горела голень, теперь тянуло поясницу и лопатки.

Симбионт исправлял тело по частям и не заботился об удобстве владельца.

По ночам Михаил лежал на жёстком настиле, чувствуя, как ноют мышцы вдоль позвоночника. Он тянулся, поворачивался, пытался вспомнить упражнения из двадцать первого века. В голове всплывали обрывки: укреплять кор, следить за техникой, не работать через острую боль. Что именно составляло «кор», память не уточняла.

Руднев наблюдал за его движениями.

— Это пляска?

— Лечение спины.

— Кто научил?

— Один человек.

— Имя?

— Не помню.

— Удивительно, как много полезных людей ты не помнишь.

Михаил замер. Лекарь не давил, но вопрос был ближе к правде, чем ему хотелось.

— После пожара память странная.

— Про свою деревню забываешь, про мытьё рук — нет.

— От деревни остался пепел. Вода приносит пользу.

Руднев больше не спрашивал.

Война вокруг Куопио состояла из мелких переходов, разведок и внезапных тревог. Шведские и финские отряды появлялись там, где вчера никого не было. Курьеры приносили взаимоисключающие известия. Русские занимали селение, оставляли в нём малый пост, уходили дальше, а через неделю узнавали, что пост атакован.

Линия фронта существовала в донесениях. В лесу были только дороги, вода и люди с оружием.

Однажды лазаретный обоз отстал от батальона на полверсты. Впереди раздались два выстрела, затем крик. Михаил велел повозкам остановиться, посадил ходячих больных за колёса и выдал им ружья.

— Нас шестеро, — сказал санитар.

— Тогда выглядим как двенадцать.

Они развели два маленьких костра, подняли запасные шинели на палках и заставили возниц ходить между деревьями. С расстояния могло показаться, что у дороги расположилась рота. Через четверть часа подошёл русский разъезд: опасность оказалась ложной, стреляли по бродячей собаке.

Щеглов, узнав о хитрости, не похвалил.

— Если неприятель увидит двенадцать, придёт двадцатью.

— А если увидит шестерых?

— Придёт десятью.

— Значит, выиграли восемь.

Фельдфебель посмотрел на Руднева.

— Он всегда такой?

— После ранения хуже.

— Надо было ногу отнять.

— Просил.

Угроза нападения миновала, но офицер велел больше не оставлять медицинские телеги без прикрытия. Михаил получил право командовать несколькими лазаретными служителями на переходе. Чина это не давало, ответственности — достаточно.

Летом он впервые увидел павловских гренадер в старых высоких шапках, пробитых и помятых в прежних боях. Некоторые шапки выглядели так, будто их следовало давно выбросить. Старослужащий из соседней части рассказал, что государь приказал оставить их в том виде, в каком полк вышел из сражения: в память о храбрости.

— Вот это отличие, — сказал молодой азовец. — Дырка на голове.

— Не дырка, а честь, — поправил Бессонов.

— А честь от дождя защищает?

— Дождь задержит шинель. Честь спасает от забытья.

Михаил вспомнил полотнища, сорванные у Аустерлица, и людей, которые спорили о том, сколько знамён погибло. Шапка с пулевой вмятиной была неудобна, тяжела и понятна. Её не требовалось объяснять архивом.

Позднее, уже в 1809 году, на многих таких шапках появятся именные медные таблички с фамилиями тех, кто вынес их с поля. Пока же приказ был свеж, а легенда рождалась прямо у костра. Один солдат уверял, будто государь велел сохранить каждую дыру; другой — что повреждения запрещено даже чистить; третий добавлял, что павловцы теперь специально подставляют шапки под пули. Последнее было явной выдумкой и поэтому запомнилось лучше прочего.

В августе Михаил снова прошёл освидетельствование. Строевой офицер заставил его маршировать, поворачиваться и сделать несколько выпадов штыком. Хромота проявлялась после усталости, плечи оставались на разной высоте, однако прежнего уродливого шага уже не было.

— Для первой шеренги рост велик, — сказал офицер.

— Там и раньше стоял.

— Раньше тебя не видел.

— Зато француз видел.

Щеглов кашлянул, скрывая улыбку.

Руднев предложил оставить Михаила при лазарете. Начальство решило иначе: признать способным к строевой службе с употреблением при хозяйственных надобностях по усмотрению ротного командира. Такая формулировка позволяла ставить его и в ряд, и к котлу, и к повозкам.

Михаил получил обратно обычный комплект и место в строю на учебных занятиях. Ружьё за месяцы не стало легче. Приёмы помнились, но тело изменило равновесие, поэтому движения пришлось переучивать. Щеглов гонял его без жалости.

— Ты не новичок. Новичку я бы объяснял.

— А мне?

— Тебе стыдно должно быть.

Стыд оказался действенным педагогическим средством. Через неделю Михаил снова заряжал в положенном темпе. На стрельбе пули ложились теснее прежнего: зрение стало острее или рука спокойнее.

Спуск он нажимал между ударами сердца, хотя не помнил, кто научил его этому в прошлой жизни. Возможно, никто. Некоторые навыки возникали как вывод из множества забытых картинок.

Осень принесла холодные дожди. Вода в Каллавеси темнела, берега покрывались жёлтым лесом. Передвижение на лодках становилось опаснее, сухари плесневели, сапоги не просыхали. Лазарет заполнили не раненые, а больные горячкой и желудочными недугами.

Михаил настоял, чтобы питьевую воду брали дальше от места, где стирали бельё и поили лошадей. Выкопал вместе с санитарами канаву для стока, перенёс отхожее место ниже по склону. Сначала солдаты ругались, затем число страдающих животом действительно уменьшилось.

— Докажи, — сказал Руднев, повторяя старый спор.

Михаил предъявил ведомость.

В ней было слишком мало людей для настоящего вывода, зато достаточно для командира, которому не хотелось терять ещё двадцать солдат. Порядок распространили на соседние квартиры. Через месяц никто уже не помнил, кто придумал канаву. Так и выглядело полезное изменение: оно переставало быть чужой странностью и становилось привычной обязанностью.

— Тебя это не раздражает? — спросил лекарь.

— Неблагодарность?

— Забвение источника.

— Если помнят правило, мне достаточно.

— Неправильный ответ для человека, желающего расти по службе.

— Я желаю дожить.

— Это тоже карьерный план.

К ноябрю лёд снова начал связывать озёра. Первым по нему прошёл местный мальчишка, потом собака, лишь затем рискнули солдаты. Возле берега ледяная корка прогибалась и пела. Михаил слышал низкий гул под ногами, будто вода разговаривала с морозом.

На середине залива треск ударил громче выстрела. Колонна замерла.

— Не стоять! — закричал проводник. — Рассыпаться, идти!