Граф поневоле (СИ), стр. 32

Тимофей на облучке буркнул что-то короткое и, судя по интонации, непечатное.

Улица, на которую мы свернули, оказалась узкой — два плетня, между ними колея, и по бокам ни вершка. А навстречу нам выехала коляска. Теперь она тоже остановилась и стояла шагах в десяти перед нами.

Коляску я, кстати, узнал. Вернее, не успел ещё забыть. Видел её утром возле собственного крыльца. Вот только сейчас в этой коляске не было ни Варвары Гордеевны, ни её активных родственниц. Там сидел мужик, совершенно мне не знакомый. Что, в принципе, не удивительно. Мне тут вообще никто не знаком.

Вместо двух гнедых запряжена была скромная лошадка. Так понимаю, рабочий вариант. Гнедые — это только на выезд, чтобы ткнуть разорившегося графа в физиономию: мол, смотри, что у меня есть. А у тебя, хоть ты и дворянин, нету.

— Барин, — встрепенулся рядышком Сенька. — Так это ж Бутримов. Гордей Силыч.

Вот и здравствуйте. Уж что-что, а встреча с купцом первой гильдии в мои планы не входила. Впрочем, он тоже выглядел слегка удивлённым. Думаю, и Гордей Силыч не рассчитывал упереться в будущего зятя вот так, посреди улицы в Епифани.

Бутримов наклонился вперёд, что-то тихо сказал кучеру. Лошадь с коляской двинулись назад, совсем немного, буквально шагов на десять. Потом кучер свернул в небольшой проулок, который, слава богу, имелся слева. Иначе ситуация вышла бы сложная. Коляска и тарантас — это не машины, которые способны легко ехать задним ходом. Те самые десять шагов были единственно возможными.

Тут же, не дожидаясь, когда Тимофей тронет с места, Бутримов выбрался из коляски и направился ко мне.

А вот это уже нехорошо. Потому как сейчас общение с папенькой расстроенной невесты было совсем неуместно.

Гордей Силыч оказался человеком плотным, немолодым, лет пятидесяти с чем-то. Одет он был… наверное, дорого. Тёмный сюртук хорошего сукна, смешная шляпа, напоминающая инструмент фокусника, из которого достают кролика, начищенные до зеркального блеска сапоги. Всё добротное, качественное, ношеное пару раз, не больше.

Но главное, в отличие от супруги, Гордей Силыч не тяготел к купеческой пошлости. Я не заметил на нём ни колец, ни цепочек, ни вообще чего-либо блестящего.

— Ваше сиятельство, — произнёс Гордей Силыч, как только оказался возле моего тарантаса. Затем он поклонился. Ровно настолько, насколько положено купцу кланяться пред дворянином. — Какая неожиданная встреча.

— Да уж. Пути господни неисповедимы, — туманно ответил я.

При этом лихорадочно анализировал ситуацию. Этот чёртов купец не представился, а просто поздоровался. Значит, Аркашка как минимум один раз с ним уже встречался. То есть надо делать вид, будто мы знакомы.

— А я уж грешным делом подумал, не к нам ли вы ездили, — Бутримов улыбнулся. — Мы ведь тут неподалёку живём. Думал, может, захотели навестить Варвару Гордеевну. Она, знаете, после вашей утренней встречи приехала в расстроенных чувствах.

Самое интересное, Бутримов производил впечатление чертовски приятного человека. Даже сейчас, упомянув наше не самое удачное утро, он сделал это без малейшего намёка на обиду или осуждение. Наоборот, смотрел на меня добрым открытым взглядом и, по-моему, немного сочувствовал.

Ещё я отметил, что в разговоре Бутримова нет того заискивания и вот этих дурацких «што-с», как, например, у Фрола Игнатьевича. Видимо, купец первой гильдии — это уже, считай, элита торгового сословия.

— Нет. Не к вам ездил, Гордей Силыч, — сказал я. — Вы уж простите, но думаю, такой поступок был бы крайне глупым. Явись я к незамужней девушке вот так, на ночь глядя… Сами понимаете. Даже присутствие маменьки или тётушки не спасло бы нас от пересудов. А я пока не уверен, что мы с Варварой Гордеевной потом эти пересуды остановим громкой свадьбой.

Бутримов почти минуту просто смотрел на меня. Стоял рядом с тарантасом и пялился. Я даже начал чувствовать себя неуютно.

— А мы поглядим, как оно будет, — ответил он наконец и снова улыбнулся. — Вы ещё молоды, Аркадий Петрович, с Варварой Гордеевной прежде не встречались. Думаю, надо время, чтобы всё сладилось. А сейчас…

Купец приподнял шляпу, сделал короткий полупоклон.

— Сейчас позвольте откланяться. Дела, знаете ли. Доброй вам ночи.

Он развернулся и пошёл к проулку, в котором стояла его коляска.

Наш тарантас тронулся с места, и мы, слава богу, покатили вперёд.

Слава богу, потому что от встречи с Бутримовым у меня остались двоякие ощущения. Несомненно, он выглядел как очень приятный и положительный персонаж. Разумный, воспитанный, добрый. Эдакий всё понимающий дядюшка. Но при этом внутри возилось какое-то мерзенькое чувство, будто вся его доброта и положительность — очень хорошо сделанная, отлично посаженная маска.

Минут пять мы ехали в тишине, потом Сенька протяжно вздохнул и тихонько выдал:

— Ох, батюшка граф серчать будут…

Я покосился на слугу. Тот ещё раз вздохнул, а потом пояснил:

— Так вы же, барин, только что Гордею Силычу почитай в глаза сказали, что не намерены жениться на его дочери. А такое без ведома Петра Николаевича говорить нельзя было. Сговор между нашим графом и Бутримовым имеется про свадьбу. Ни вас, ни Варвару Гордеевну, уж простите, тут не спрашивали.

— Батюшка граф… — повторил я за Сенькой задумчиво. — И правда, наверное, будет снова кричать. Ну ничего, переживу. Не хотелось бы давать пустую надежду Гордею Силычу и его дочери, потому как жениться я не намерен. Так зачем людей в блуд вводить?

Конечно, я мог Сеньке этого всего и не говорить. Кто он такой, по местным меркам? Крепостной и слуга, который рядом ходит как тень. Но вот Сенька, несмотря на всю его безалаберность, нравился мне искренне. А главное, он несомненно был привязан к Аркашке. Даже при том, что мой предшественник, судя по всему, являлся редким кретином и мудаком.

Я замолчал, принялся изучать проплывавший мимо живописный пейзаж. Из города мы уже выехали, и теперь по обе стороны тянулись перелески да поля.

На самом деле просто анализировал, продумывал, прочитывал всё, что удалось сегодня выяснить. Раскладывал информацию по полочкам и прикидывал свои действия на ближайшие дни. Тут надо чётко понимать, куда пойду и что буду делать, по порядку.

За этими раздумьями не заметил, как пролетела дорога. А она заняла, так-то, не меньше полутора часов.

В Столпово мы въехали, когда уже начало темнеть. Навскидку, думаю, было около десяти вечера.

Село затихло, народ, похоже, готовился к очередному трудовому дню. Так понимаю, крестьяне ложатся спать рано, потому как вставать им тоже ни свет ни заря.

Дома темнели однородной массой. Даже собаки молчали. Церковь торчала над крышами чёрным пятном, пруд лежал внизу, как разлитая смола.

Усадьба тоже оказалась погружена в темноту, за исключением двух окон на первом этаже. Ворота были открыты, и как только тарантас вкатился во двор, из темноты вылетели две дворовые собаки. Видимо, собрались защищать свою территорию. Однако, пробежав пару метров нам навстречу, узнали лошадей, Тимофея и тарантас. Разом сбавили ход, потом вообще остановились, принялись вилять хвостами как умалишённые.

Радуются. Приятно.

Следом за собаками из сумрака, как чертов ночной дозор, появился Наум Егорыч. Выплыл прямо из темноты. Аж не по себе стало. В руках он держал связку ключей и фонарь.

Денщик замер прямо у крыльца, дожидаясь, пока тарантас подъедет ближе и остановится. Только когда наш транспорт скрипнул в последний раз и замер, Наум пошёл закрывать ворота.

Тут же на крыльце обозначилась Агафья со свечой в жестяном фонаре.

— Ах ты паршивец! — рявкнула старуха так, что огонь свечи испуганно взметнулся. — Ах ты дурень бессовестный! Я тебе что говорила⁈ Я тебе что наказывала, когда вы со двора выезжали⁈

Я, честно говоря, с такой встречи немного прибалдел. Подумал, не сошла ли бабуля тут с ума в моё отсутствие. И только в следующее мгновение сообразил, что эта ругань предназначалась вовсе не мне. Агафья бранилась на Сеньку.