Граф поневоле (СИ), стр. 19

Маруся, стоявшая у стены с подносом, сделала пару маленьких шажочков к двери. Упёрлась в Арсения, который загораживал проход, и снова замерла. Но уже настороженно.

Если верить Сенькиным рассказам, Вельяминовы крепостных не драли. Только в самом критическом случае, когда иного выхода нет. Однако слуга уверял, он такого не припомнит. Мол, сам граф человеком всегда был вспыльчивым, но справедливым. Батюшка его, то бишь мой дед, говорят, тоже. Это Арсений мне вчера перед сном мимоходом поведал.

Я с лёгким удивлением покосился на невесту. Решать судьбу прислуги в чужом доме, да ещё в первый визит, — это для юной барышни странное поведение. Даже для избалованной купеческой дочки.

Однако анализировать поведение Варвары Гордеевны было некогда, требовалось закрепить свой собственный успех.

— Прислугу — это правильно, — одобрил я. — Прислугу надо драть. Вот у нас, к примеру, порядок: за холодный чай — розги, за тёплый — тоже розги, чтоб не расслаблялись. Верно, батюшка?

Граф не ответил. Он смотрел на меня так, что, будь у него под рукой что-нибудь тяжелее взгляда, вчерашняя история с чернильницей показалась бы детской шалостью.

Однако, что интересно, стоило мне согласиться насчёт наказания, невеста моя отчего-то зыркнула на меня с такой злостью, будто я предложил выдрать не прислугу, а конкретно саму Варвару Гордеевну. Очень странная девица. Требует — выдерите, а потом осуждает.

— Ах, какой вы шутник, Аркадий Петрович! — залилась искусственным смехом сваха. Она изо всех сил пыталась спасти положение. Что в принципе было невозможно. Проще удержать на плаву «Титаник». — Ох, уморили! Аграфена Кондратьевна, каков жених-то, а? Весельчак!

Купчиха выдавила очень натянутую улыбку.

— Весёлый, да, — согласилась она. — Молодость.

— Молодость! — подхватил я с энтузиазмом. — Именно что молодость. Пока молод — надо жить. В карты играть, вино пить, по цыганам ездить. Верно рассуждаю, Аграфена Кондратьевна?

— Ну-у… — протянула будущая родственница, окончательно растерявшись.

Учить графского сына жизни — вроде как дурной тон. Спорить — тоже такое себе перспектива. Но и согласиться с подобным высказыванием — весьма странно.

— Вот о чём и говорю! — затряс я башкой со счастливой улыбкой. — Мужчина должен вести определённый образ жизни. Нам, так сказать, по праву рождения это дано. Женщина, конечно, дело другое. У неё доля куда проще. Сиди себе, вышивай да детишек супругу обеспечивай.

Тётушка, до сих пор хранившая осуждающее молчание, не выдержала.

— В наше время, — сообщила она в пространство ядовитым голосом, — молодые люди сперва службу служили, а после уж про детишек рассуждали. Нынче, гляжу, порядок обратный.

— Клавдия Силишна! — шёпотом ужаснулась купчиха.

— А что я? — С невинным видом округлила глаза тётушка. — Я ничего. Я молчу.

Клавдия Силишна… Стало быть, сестра Гордея Силыча, купцу родная кровь, старая дева при богатом брате. Такие обычно злы на весь свет за собственную неустроенную жизнь и оттого особенно наблюдательны.

Учтём. Может пригодиться.

Меж тем дело шло недурно. Купчиха нервничала, тётка желчилась, сваха потела, отрабатывая своё жалованье. Оставалось поднажать.

Я потянулся к столу, взял пряник, откусил, прожевал и заговорил с набитым ртом:

— А вы, Аграфена Кондратьевна, не волнуйтесь насчёт приданого. Я человек не жадный. Мне много не надо. Тысяч сорок для начала, чтоб долги закрыть, а там поглядим.

Пряник, надо признать, оказался чёрствый.

Купчиха медленно поставила чашку на блюдце. Руки у неё чуть подрагивали.

Про приданое до свадьбы, до сговора, при первом знакомстве, вслух, с набитым ртом — так не говорят даже в купеческой среде, где деньги считать не стесняются. Есть вещи, которые обсуждают отцы, наедине, за закрытыми дверями, а не жених за чаем.

— О приданом, — медленно произнесла Аграфена Кондратьевна, — уж мой Гордей Силыч с его сиятельством потолкуют. Не наше это с вами дело, Аркадий Петрович.

— Как же не наше, — удивился я. — Очень даже наше. Мне ж на эти деньги жить.

Лицо свахи исказилось настоящим отчаянием. Она открыла рот, собираясь в очередной раз повернуть разговор в правильное русло, но не успела.

Варвара Гордеевна громко вздохнула. Тяжко, страдальчески, на всю гостиную, будто её заставляли слушать нечто невыносимо скучное.

— Маменька, — произнесла она, — я, кажется, утомилась. Здесь духота, чай холодный, разговоры про деньги. Мне дурно. Я, право, не создана для таких мест.

Купчиха повернулась к дочери буквально всем своим крепким телом. Взгляд у неё сделался уже не просто растерянный, а очень несчастный. Аграфена Кондратьевна смотрела на родное дитя так, будто видит её впервые и категорически не узнаёт.

— Варенька, — процедила купчиха сквозь зубы, — ты нынче сама на себя не похожа. Что с тобой, душа моя?

— Отчего же, маменька? — Невеста вскинула веер и начала обмахиваться им так активно, что в гостиной засквозило. — Я всегда такая.

— Не всегда, — вякнула тётушка. — Ты, Варвара, отродясь такой не была. Видать, огорчилась сильно, голубка наша.

Я откинулся в кресле, задумчиво пережёвывая чёртов пряник. Хоть бы зубы не обломать.

Конкретно сейчас меня не столько удивило поведение девицы, сколько реакция её близких. Она, эта реакция, была максимально искренней. Выходит, Варвара Гордеевна в другие дни не такая стервозная дура, как сейчас?

Занятно.

Очень, знаете ли, занятно.

И только сваха упорно пыталась спасти этот тонущий корабль. Она поняла, что разговор о деньгах надо срочно душить в зародыше, пока он не задушил всё сватовство целиком.

— А земли-то у вас, ваше сиятельство, богатые! — зачастила женщина в розовом, обращаясь к графу и ко всем разом. — Мы как ехали, я гляжу — поля, поля! Красота! Урожай, поди, знатный в этом годе будет?

Граф шевельнул бровью. Отвечать он явно не собирался, но сваха и не ждала ответа, ей важно было, чтобы в комнате звучали любые фразы, лишь бы не про приданое.

— Земли добрые, — со знанием дела подтвердила Аграфена Кондратьевна.

Купчиха, кажется, тоже обрадовалась возможности соскочить с неприятной темы. Она приосанилась, поправила шаль и заговорила уже спокойнее, с явным удовольствием человека, который наконец-то оказался в области, где кое-что понимает.

— Гордей Силыч мой сказывал. А он в землях-то разбирается, слава богу. Гордей Силыч ежели скажет — так оно и есть. У него на это глаз намётан. Сказывал, земля тут хорошая, и по реке удобно, и к дороге близко. Даже эту… как её… — Аграфена Кондратьевна закатила глаза, вспоминая, о чём там говорил её супруг. — Пустошь вашу у оврага поминал. Хотя чего поминать? Там-то земля никудышная, будто горелая вся, мужики и те её сторонятся.

Внешне я оставался всё так же расслаблен, но после слов купчихи на самом деле сделал стойку. Мысленно, конечно.

Есть такая профессиональная болезнь, когда слушаешь чужие разговоры не ушами, а какой-то отдельной частью мозга. Она, эта часть, пропускает мимо девяносто девять фраз из ста, но на сотой вдруг просыпается и говорит: стоп, а ну-ка ещё раз.

Сейчас была именно такая ситуация. И вот что меня зацепило.

Имеется купец первой гильдии. Одна штука. Денег у него что у дурака фантиков. Ладно ему нужен титул Вельяминовых, это понятно. Интерес к плодородной земле тоже вполне логичен. Но… с какого перепугу он вёл разговоры о какой-то выгоревшей пустоши? А ведь вёл, если купчиха слышала. И явно это обсуждалось в каком-то контексте. Просто Аграфена Кондратьевна не уловила суть, только поверхностно запомнила.

Ответов у меня имелось ровно два.

Первый — просто болтовня. Мало ли что человек говорит за ужином. Приглядывает и приглядывает, земля рядом, родственник будущий.

Второй — что-то в этой никудышной по местным меркам земле есть интересное. Что? Глина под кирпич? Ну, допустим. Известняк, камень? Тоже вариант. Торф? Чёрт его знает. Не силен я в географии, понятия не имею, чем богата Тульская губерния.