Граф поневоле (СИ), стр. 15

Насладиться данным философским выводом в полной мере мне не дали.

Входная дверь распахнулась, на пороге вырос Наум Егорыч. Видать, прибежал на шум и крики.

Секунду он стоял неподвижно, обозревая открывшуюся картину. А картина, надо признать, была колоритная. На полу, придавленный, сипел и брыкался мой слуга. На нём распласталась совершенно голая Маруся. Девица упорно пыталась встать, но у неё ни черта не выходило.

— А-А-АХ ТЫ Ж СУЧИЙ ПОТРОХ!!! — взревел Наум так, что с потолка предбанника, кажется, посыпалась вековая труха.

Старый солдат в два шага оказался возле барахтающейся парочки, ухватил девку за руку, рванул вверх и в сторону с такой силой, что Маруся пролетела до самой стены и впечаталась в неё спиной. Ойкнула. А потом жалобно, тоненько, совсем по-детски пискнула:

— Ба… батюшка…

Батюшка⁈

Я, признаться, на мгновение перестал дышать. И вовсе не из-за банной духоты.

То есть эта голая, румяная, настырная девица — дочь Наума Егорыча. Который меня и без того на дух не переносит.

Ну Аркашка. Ну дурака кусок. Из всех девок, живущих в усадьбе, его чёртово сиятельство ухитрился спутаться с дочерью графского денщика. Нет, он не просто идиот. Он идиот-виртуоз. Король кретинов.

Наум повернулся и посмотрел на меня. Во взгляде старого вояки читалось только одно горячее желание — свернуть барину шею голыми руками и закопать под баней.

Несколько секунд мы пялились друг на друга.

Я почти увидел, как в его седой голове проворачиваются шестерёнки. Сенька раздет только наполовину. Он, конечно, валялся в обнимку с Марусей, но штаны у парня на месте.

Логическая цепочка очень простая. Вряд ли слуга обнаглел настолько, чтобы устраивать разврат и непотребства прямо под носом у барина. Значит, Арсений тут вообще боком, а вот кто и виноват в случившемся, так это голозадый графёнок.

Наум сжал кулаки и даже сделал полшага вперёд… но остановился. Здравый смысл отчаянно удерживал его на месте.

Барина бить нельзя. Дворянина бить нельзя. Даже такого. Даже голого. Даже за родную дочь. Закон. Устои.

Но ярость требовала выхода.

Оставался…

Оба наших взгляда одновременно переместились на Сеньку.

Мой слуга к этому моменту кое-как выкарабкался из лужи, встал на четвереньки и, судя по всему, всерьёз надеялся уползти незамеченным. Наивный.

— ТЫ!!! — рявкнул Наум. — Ку-у-уда собрался?

— Наум Егорыч! — Сенька вскинулся, замахал руками, разбрызгивая квас. — Енто недоразумение! Бес попутал! Она сама упала! Не нужон я ей! То ошибочка вышла!

Слуга выкрикивал фразы, противоречащие друг другу и здравому смыслу. С одной стороны, он пытался спасти собственную шкуру от гнева денщика, с другой понимал — валить всё на меня тоже нельзя.

Наум перебесится и уйдёт. А барин потом шею намылит.

Так понимаю, связь Маруси и Аркашки была великой тайной. Вот почему Сенька собирался караулить баню, пока мы тут с девицей должны были, соответственно её плану, активно любить друг друга. А то, что у Маруси был именно такой план, даже не сомневаюсь. Она совершенно не похожа на жертву барского абьюза. Скорее наоборот.

Наум одним движением переместился к Сеньке, сгрёб его за вихры.

Арсений извернулся угрём, оставил в кулаке Наума приличный клок волос, взвыл, затем на карачках рванул к выходу. У самого порога вскочил на ноги, вылетел и понёсся в сторону пруда.

Надеюсь, не топиться. Пока не рассчитывал менять слугу.

Наум Егорыч, рыкнув, схватил зачем-то ведро, дёрнул с крюка веник и побежал следом. Думаю, вряд ли он собрался помыть Сеньку.

В углу тихо, обиженно всхлипывала забытая всеми Маруся. Ей уже было не до устройства личной жизни.

— День определённо удался… — высказался я вслух, а затем спокойно взял с лавки большую белую тряпку и методично начал вытираться.

Напарился. Достаточно. Грязь слезла, и слава богу.

— Барин, может… — робко подала голос Маруся.

Она за эти несколько минут успела выползти из своего угла и даже натянула длинную, похожую на ночную сорочку, рубаху.

— Не может! — рявкнул я раздражённо. — Сказал же, свободна. И чтобы больше с такими глупостями ко мне не лезла. Ясно выражаюсь?

Маруся посмотрела на меня как побитая собака, потом заломила руки, зарыдала и тоже выскочила на улицу.

— Слава богу… — тихо буркнул я себе под нос. — Очередной дурдом закончился.

Набрал горячей воды в ведро, вынес его на порог. Затем натянул портки. В куче нашлись чистые, видимо, Сенька приготовил. На улице обмылся по пояс. Чисто для порядку.

Где-то со стороны пруда, из зарослей, раздавалась отборная ругань Наума Егорыча. Сенька ухитрился спрятаться в камышах так, что денщик не мог его найти.

Думаю, пора идти выручать слугу. Он же не виноват, что у него барин такой идиот. Был.

Я надел рубаху, тоже чистую. Заправлять не стал, обувь бросил в предбаннике. Пошлёпал прямо босыми пятками по влажной траве. К вечеру выпала роса, видать, завтра будет совсем жарко.

Картина у пруда умиляла. Наум Егорыч метался вдоль берега, как медведь-шатун, потрясая ведром и веником — двумя, надо признать, довольно нелепыми орудиями возмездия. Сенька сидел в воде по горло, в самой гуще зарослей, как встревоженная выхухоль, и категорически отказывался менять место дислокации. Спасало его только то, что денщик, как оказалось, не умеет плавать.

— Вылазь, паскуда! — ревел Наум. — Вылазь, кому говорю! Хужей будет!

— Дык мне и тут неплохо! — булькнуло из камышей. — Водичка тёплая! Я, может, искупаться захотел!

— Я те искупаюсь! Я те так искупаю — сразу чистым отпевать будут!

— Вот потому и не вылажу!

Логика, надо сказать, железная.

Я постоял, понаблюдал за этим представлением. По-хорошему, самое разумное сейчас — развернуться и уйти спать. Пусть они гребутся тут, как хотят. Ну не убьёт же на самом деле Наум парня.

Однако денщик продолжал метаться по берегу весьма активно. Даже не устал ни разу. Есть перспектива, если не вмешаюсь, слугу поутру придётся вылавливать из пруда сетями в виде хладного трупа.

К тому же Арсений, если честно, огрёб ни за что. За чужие грехи. Точнее — за грехи прежнего владельца моего нынешнего тела.

— Наум Егорыч, — окликнул я денщика.

Старый солдат обернулся. Увидел меня — лицо его снова начало наливаться дурной кровью. Думаю, в голове Наума появилась соблазнительная мысль: барин, это конечно, барин, но и пруд глубокий, а несчастные случаи на воде — дело житейское…

— Ведро поставь, — сказал ему спокойно. — И веник брось. Ты с ним как дурак, ей-богу. Разговор есть.

Наум орудия возмездия не бросил, но хотя бы перестал метаться. Уж прогресс.

— Сеньку отпусти. Он ни при чём. Совсем. Мимо проходил, квас нёс. Твоя дочь сама на него свалилась, а не наоборот. Хочешь — вон, у неё спроси, она подтвердит.

— Барин верно грит! — тут же с готовностью отозвались камыши. — Я мимо! Я вообще!..

— Молчи, — беззлобно бросил я в сторону пруда. Камыши благоразумно заткнулись.

Наум сопел. Смотрел на меня исподлобья, тяжело, недоверчиво. Ждал подвоха. Или что барчук вот-вот начнёт куражиться, хорохориться, права качать. Как обычно.

— Теперь про Марусю, — продолжил я. — Слушай меня, Наум Егорыч. Внимательно. Между мной и твоей дочерью ничего не было. Нынче — не было. И впредь не будет. Даю слово.

Старик молчал.

— Пришла — я отослал. Тронуть не тронул. За честь её тоже не волнуйся. Сам ничего плохого никому не скажу и другим язык распускать не позволю. А начнут болтать — уйму. На то я и барин.

Взгляд денщика стал растерянным. Он явно не понимал, с какого перепугу Аркашка — хам и наглец — ведёт себя как нормальный человек. В старом солдате боролись заслуженная ненависть к балбесу-барчуку и что-то новое, необъяснимое. Подозрительно похожее на благодарность.

— Иди, — сказал я. — С дочерью сам разберись, по-своему. Только… давай там, не сильно круто. Дура ещё, молодая. Перебесится. Если хочешь, мужа ей найдём достойного. В общем… поговорите между собой.