Граф поневоле (СИ), стр. 13

— Вот что. — Я сменил тему и заодно двинулся по коридору в сторону лестницы, бабуля семенила рядом. — Ты вроде баню грозилась затопить? Помыться бы мне с дороги. Да и ужин не помешает. Время уже позднее.

— Дык банька уж топится, батюшка! — обрадовалась Агафья, довольная, что разговор стал чуть приятнее. — С полудня ещё велела затопить. К твоему приезду чтоб поспела.

Я притормозил, с удивлением посмотрел на старуху.

— С полудня? Откуда знала, что нынче буду?

— Дык люди сказывали! — всплеснула руками она. — С утра прибёг мальчонка, он и поведал — молодой барин, дескать, в Аксиньине объявился ещё намедни. Гулять изволил. Значит, к нам, почитай, к вечеру прибудет. Ну я баньку и распорядилась.

Я мысленно усмехнулся, на всякий случай сделал для себя отметку. Слухи, информация и новости расходятся здесь молниеносно. Безо всяких телефонов и интернетов. От Васьки к Петьке, от Петьки к Машке — и так до барского дома.

— Молодец, — похвалил старуху. — Тогда сначала идём в покои, переоденусь.

Я снова пошёл вперёд. Но буквально через секунду понял, что топаю по коридору в одиночестве. Остановился, оглянулся. Агафья замерла возле одной из дверей и растерянно смотрела мне вслед.

— Аркашенька! — удивлённо произнесла она. — Куда ж ты? Вот же они, покои твои, — бабуля толкнула створку, возле которой как раз стояла. — Где завсегда. Тебя куда, голубчик мой ненаглядный, понесло?

— Задумался, — не моргнув глазом ответил я, развернулся и уверенно двинул обратно к бабке. — Разорение грозит, сама понимаешь.

— Ох, батюшка, — вздохнула старуха, качая головой. — Умаялся ты в дороге, вижу. Да и столица эта… нету в ней ничего хорошего, Аркашенька. Ну, мы тебя тут скоренько в порядок приведём. Сил наберёшься, отдохнёшь.

Я подошёл к комнате, заглянул внутрь. Надо признать, на фоне трактира это были настоящие хоромы.

Кровать под балдахином, некогда, видать, роскошным, а теперь выцветшим и обвисшим. Комод. Письменный стол с парой стульев. У стены — потемневшее от времени зеркало-трюмо. У окна притулился сундук. В общем, всё честь по чести.

Агафья сказала, что пойдёт проверить, готов ли ужин, и скрылась за дверью, которую благополучно притворила.

В одиночестве я пробыл недолго. Почти сразу на пороге нарисовался Сенька с моим узлом наперевес.

— Вот, барин, вещички ваши! — Он бухнул узел на кровать и принялся деловито его разбирать. — Сейчас мигом всё разложу, ваше сиятельство.

Я подошёл к одному из стульев, сел. Ноги гудели, башка тоже. Самочувствие как-то резко ухудшилось. Не так, как в трактире, конечно, но тоже ничего приятного. И правда устал.

— Слышь, Сень. А этот, усатый… Наум Егорыч. Он вообще кто таков? Чего раскомандовался, дворню гоняет как своих холопов?

Сенька как раз вытащил из узла очередные портки. Рассматривал их на вытянутых руках, словно картину в галерее.

Услышав вопрос, замер, опустил портки и посмотрел на меня с сочувствием. Мол, опять барин чудит.

— Так это ж… — слуга понизил голос, будто выдавал государственную тайну, — деньщик батюшкин, Наум Егорыч. Его сиятельство Наума давно при себе держит. Ещё когда с графом Суворовым в походы ходил. А теперича Наум отслужил своё, вольную выправил. Стал свободным человеком. Но уходить наотрез отказался. Агась. Батюшка граф его при себе оставил. Наум Егорыч тут вроде как… — Сенька задумался на мгновение, подбирая правильное определение, — За старшего по всему хозяйству. Что барину надобно — всё через него решается. И приказать может кому хошь.

Вот оно что. Солдат, оказывается, у нас вольный на особом положении.

То-то ему плевать с высокой колокольни на барчука. В откровенное хамство не переходит, но при каждой возможности норовит шпильку вставить.

— Ясно… — протянул я. — Ну, знаешь, денщик не денщик, а со мной он ведёт себя не очень. Сразу видно, что на дух не выносит.

— Дык… — Сенька замялся, отвёл глаза, принялся сворачивать и разворачивать несчастные портки. — Не жалует он вас, барин, это правда. Считает… ну… что вы батюшку в гроб раньше срока сведёте. Гульбой своей да долгами.

Прекрасно. Ещё один почитатель Аркашкиных талантов нарисовался.

Впрочем, чему удивляться. У Аркашки, судя по всему, поклонников набралось на небольшой отряд. Спят и видят, как бы наградить Вельяминова-младшего чем-нибудь тяжёлым по смазливой физиономии. А во главе отряда — родной папаша. Замечательные у меня вводные для построения новой жизни.

— Ладно, — я поднялся со стула. — С Наумом Егорычем после разберёмся. Агафья говорила, баня готова.

— Готова, барин, поди уж вовсю пар стоит! — Сенька тут же расплылся улыбкой, довольный, как обожравшийся кот. — Пойдёмте, провожу. Веничек запарим, спинку потрём…

— Спинку я и сам как-нибудь потру.

— Дык не по-барски же самому-то!

— По-барски, по-барски, — отрезал я. — В Европе нынче только так и моются. Веди.

— Конечно, ваше сиятельство, — затряс башкой Сенька. — А… Марусе-то сказать, чтоб все как обычно сделала?

Честно говоря, в тот момент я слушал слугу вполуха, поэтому не совсем понял, о какой Марусе идёт речь и что она должна сделать. Подумал: ну, наверное, кухарка какая-нибудь. Кто же ещё. Поэтому спокойно, без зазрения совести ответил:

— Скажи, конечно. Пусть займётся.

Глава 6

Бойтесь данайцев, дары приносящих…

Баня стояла в дальней части усадьбы, у пруда, — приземистая бревенчатая избушка, вросшая в землю по самые окошки, чёрная, как головешка. В общем-то, картинка вполне логичная для этого времени.

Я, конечно, хотел бы получить нечто более комфортное, например — просторное, светлое помещение с кафелем, полками из ошкуренной липы, аккуратной печью-каменкой и комнатой отдыха, но, как говорится, спасибо и на том.

Мне за всю свою жизнь приходилось бывать и в финской сауне, и в турецком хамаме, и в японском онсэне. Пришло время откушать чего-то исконно русского. Потому как, надо признать, баня образца тысяча восемьсот двадцать седьмого года не имела ни малейшего отношения к понятиям «комфорт» и «релакс».

Сенька распахнул низкую дверь, я осторожно протиснулся внутрь. Мне так и казалось, что эта избушка сейчас сложится как карточный домик, похоронив все надежды на прекрасное будущее вместе со мной.

Сначала мы оказались в тесных полутёмных сенях — предбаннике. Обстановка была спартанская — лавка, на ней ворох одежды, в углу — пара вёдер и берёзовые веники на крючке. Тут же имелась ещё одна дверь, поменьше. От неё тянуло жаром.

Сенька подскочил к створке, резко открыл её. Мне в лицо тут же ударило горячим воздухом. Я машинально сделал несколько шагов назад, почти сразу упёрся в дверь, ведущую на улицу. Честно говоря, появилось непреодолимое желание тактично всех поблагодарить за суету и свалить обратно в дом. Немытым.

Потому что за маленькой дверцей, во второй комнате… Там был ад. В прямом, богословском смысле.

Стены и потолок выглядели совершенно чёрными. Не выкрашены в чёрный — а именно черны сами по себе. Их покрывал вековой слой сажи, лоснящийся, как антрацит. Топилась эта баня без всякого дымохода. Дым шёл прямо в помещение, коптил всё вокруг, а потом выпускался в оконце.

Потрясающее инженерное решение. Особенно если есть необходимость отправить кого-то неугодного на тот свет. Посадил, растопил, окошко прикрыл. Всё. Дело сделано. И никто не подкопается.

В углу грудой лежали раскалённые камни — сердце этого адского пекла. Вдоль стены тянулся широкий деревянный полок, поднятый почти под самый потолок, туда, где жар гуще всего. Пониже располагалась обычная лавка. У каменки стояли две кадки: одна с горячей водой, над которой курился парок, другая с холодной. Рядом — деревянные шайки, ковш, ушат. Тут же — берёзовый веник, распаренный, исходящий горьковатым духом.

Единственная вентиляция, то самое маленькое окошко, еле-еле пропускало мутный свет. На улице ещё было светло, но здесь, в царстве Аида, царил вечный сумрак.