Системный Рыбак 17 (СИ), стр. 50

Плечи у меня опустились сами, и только сейчас я понял, что держал их у ушей с самого гребня.

— Тар’гом, — сказал я, когда Ул’мех отошёл к телам. — Такое бывало раньше? Ловчие на маршруте сборщиков.

— Бывало, — ответил старший стражи. — Дважды за мою жизнь. После каждого раза Грот уходил.

— Уходил?

— Пещер в этих горах больше, чем у Красных гончих. Мы собираем город, уносим его в другое место, а старое запечатываем. Красные никогда не находили Грот сами. Они находили его только тогда, когда кто-то приводил их к порогу. Поэтому маршрут, где вас взяли, закрыт с этого часа. Дозоры удвоены. Гончие идут по крови, по свежему запаху, а сухой камень утренний след не держит, к вечеру его сдувает. Подходы к Спуску стража затирает после каждого выхода, сегодня затёрла дважды. Если ловчие пойдут по вашей крови, они упрутся сначала в воду, потом в осыпь, а дальше им идти некуда. Мои люди осмотрели все подходы. Красные там не были, и знать о Гроте им пока неоткуда.

Он посмотрел на носилки.

— Кер’т повёл вас по воде, а не по тропе. Он старый травник, а старые травники умирают дома.

Я кивнул, и в голове у меня уже шёл счёт.

К прежнему ручью путь закрыт. К соседней ложбине тоже. С учётом сегодняшней добычи у меня два десятка с лишним корней, а за новыми туда уже не сходить: наверх один не выхожу, отряды маршрут сменят. Значит, запаса должно хватить на экзамен учеников и на первые дни торговли. Придётся ограничить число порций в день. А после первых продаж пойду к охотникам, которые ходят дальше сборщиков, и договорюсь о покупке корня. Их цен я пока не знаю.

Ладно. Сначала экзамен.

А где-то на западе двое ловчих уже рассказывают хозяину про мой Разлом. На этот риск я пошёл, когда решил остаться с Кер’том. Теперь ничего не изменишь.

Домой я шёл уже без надзора. Тэй’ла была рядом, но на развилках больше не оглядывалась. На первой же поймал себя на том, что жду её кивка, а кивка нет.

В столовой горел свет. Оба ученика сидели на лавке у стойки, не за работой. Рид лежал между ними и, судя по морде, знал всё ещё до моего прихода. Рокан первым поднялся, посмотрев на мою рубаху.

— Открытие переносится, — сказал я. — В Гроте четверо погибших. Пока длится траур, торговать не будем.

— А испытание? — спросил Бурти, и голова у него ушла в плечи.

— Испытание остаётся. Я отвёл нам неделю и растягивать обучение не собираюсь. Завтра работаем, только не на продажу.

Рокан кивнул, сел обратно. Бурти достал из-под лавки свой горшок, зачем-то передвинул его ближе к стойке. Тэй’ла молча взяла нож, принялась чистить клубень, хотя чистить было незачем: просто руки просили работы.

Жгут Ол’ви я промыл у водяной жилы и повесил сушиться на стойку. Наверху лёг на мох, не раздеваясь, и заснул до того, как успел вспомнить лямку на лбу Ма’руна.

Утром Грот горел вполсилы.

Я заметил это ещё из комнаты: свет в окне был серым, а не зелёным. Выйдя на крышу, оглядел город. Деревья на ярусах светились тускло. Между ними не летало ни одного листа. Рынок стоял без лотков. Люди шли по улице молча, посылая короткие сообщения в одно слово — все про одно и то же.

— Так делают всегда, — сказала Тэй’ла, когда я спустился. — Свечение деревьев приглушают на день. Не торгуют, огонь разводят только по необходимости. Семьям погибших носят еду соседи.

— Значит, и мы понесём.

Я выложил на полотно весь запас корней: те, что хранились в закутке, и вчерашнюю добычу из перстня. Набралось два десятка с лишним. Рядом положил жгут Ол’ви, снятый лекарями с бока Кер’та и отмытый от крови. Парни смотрели на стойку. Рокан первым понял, что жгут сделан из шерсти, переведя взгляд с корней на меня.

— Это с загривка Ол’ви, — объяснил я. — Он оторвал прядь, когда у меня лопнула лямка. Вчера он лежал у ручья. Корень, который вы будете тереть, добывали вот так. Не хочу, чтобы вы об этом забыли, когда будете спорить, кому чистить.

Спора не случилось. Рокан взял нож, подтянул корзину с клубнями, принялся чистить. Кожура тонко завивалась стружкой; на этот раз ему не понадобился ни ультиматум, ни дядя. Бурти достал стопку чистых тряпиц, раскладывая их по стойке — по одной под каждую пару оладий. На вопрос Тэй’лы, кому понесём еду, я ответил: «Четырём семьям и в лекарню». Она стала перечислять адреса, загибая пальцы.

Клубни я тёр сам, небольшими партиями, прямо перед плитой. Замешивал массу и выкладывал оладьи на горячий камень, а Тэй’ла работала лопаткой. Сегодня она ни разу не поддела оладью раньше времени: ждала, пока подсохнет край, переворачивала и снимала готовые. Поправлять её не приходилось.

Соус из калёных семечек Бурти растёр без напоминаний, развёл до густоты сметаны и подкислил ягодным соком уже в конце; я попробовал с ложки и кивнул. Разлил он его по маленьким горшочкам, отдельно от оладий, чтобы корочка не размокла по дороге.

К полудню на стойке лежало десять свёртков. Тэй’ла взяла шесть, Рокан и Бурти по одному, и они разошлись по адресам. Себе я оставил два: один в лекарню Кер’ту, второй в дом Ма’руна.

По улице шёл один — никто не остановил. Стражи на развилке посмотрели, затем отвернулись. Женщина с корзиной у водяной жилы посторонилась, кивнула мне, пошла дальше по своим делам. Теперь меня здесь знали. Жаль, что познакомиться пришлось при таких обстоятельствах.

Дом Ма’руна стоял на втором ярусе, маленький гриб с одной дверью и заплатанной шляпкой. Открыла вчерашняя женщина с седыми висками — его мать, как я понял. За ней в глубине, на лежанке из мха, лежал старик с совсем белой гривой. Он смотрел в потолок и даже не повернул головы на звук двери.

— Ма’рун просил порцию для деда, — сказал я. — Вот, принёс.

Она посторонилась.

Очага в доме не жгли, поэтому оладьи пришлось греть по одной на ладони, держа Пламя на самом малом жаре. Переворачивал их до сухой корочки. Попросив мать приподнять старика, устроил его полусидя на мху. Присел рядом. От него пахло мхом и сухой шерстью. Исхудавшая кисть лежала ладонью вверх.

Первые кусочки, размягчённые соусом, давал ему сам. Старик жевал медленно, потом перевёл взгляд на мою руку. К следующему куску потянулся и забрал его из моих пальцев. Рука дрожала, но еду он уже держал сам.

Мать Ма’руна стояла у двери и не двигалась.

— Пустота в нём не держится, — послала она. — Сын говорил. Ест и слабеет.

— Из этого он возьмёт больше. Кормите тёплым, с соусом, понемногу, а через день я принесу ещё и посмотрю, что изменилось.

Она полезла рукой в складку на груди, где, судя по всему, держали жетоны, и я покачал головой.

— Ма’рун спрашивал про плату. Мы с ним договорились обсудить её, когда дед встанет. Уговор в силе. Встанет, тогда и поговорим.

Она не спорила и не благодарила. Просто опустила руку. Старик дожёвывал последний кусок второй оладьи и держал его сам.

От дома Ма’руна шёл с пустой тряпицей в кулаке, думая о том, что вместо открытия торговли разнёс еду даром. Запас продуктов уменьшился, жетонов не прибавилось. Но сегодня важнее было накормить тех, кому обещал.

В лекарне Кер’т лежал на том же листе. Он съел обе оладьи, глядя на меня.

— Лекари удивляются, как быстро затягивается рана, — послал он. — А я уже видел, что твоя еда делает. Там, у ручья.

Он замолчал. О том, что было у ручья, говорить не хотелось и мне.

Дома парни уже вернулись. Рокан за это время дочистил вторую корзину и без напоминаний убрал клубни в воду. Бурти пересчитал оставшиеся чистые тряпицы и отложил на завтра. Я взял по клубню из каждой миски, покрутил в руках. Кожура снята тонко, мякоть без задиров. Ни один не потемнел.

— Хорошо, молодцы. Завтра с утра — будем готовить полный цикл. От клубня до соуса каждый работает сам. Я лишь стою рядом и контролирую.

Рокан посмотрел на Бурти, Бурти на Рокана, и ни один не спросил, кому чистить.

Рид на стойке зевнул во всю пасть, и я решил, что бригадир смену принял…

Глава 16

Утром, разложив корни на полотне в два ряда, я пересчитал их в третий раз. К сожалению чуда не произошло и от первых двух пересчётов их больше не стало.