Системный Рыбак 17 (СИ), стр. 23

— Понял. Идём в обход.

На следующий день с гребня я увидел, что долина и правда заканчивалась провалом.

Моря к концу месяца выглядели как две лужи после засухи. Второе, багровое, я тратил первым, потому что кроме меня там никто не жил. Первое берёг. Там жила Дина, там стоял дворец, и хотя её содержание здесь ничего не стоило, воды у неё под панцирем оставалось на самом дне. Что случится с питомцем, если море высохнет до дна, я не знал и узнавать не хотел.

Пламя Фиолетовой Бездны никуда не делось. Оно горело от души, а до местного голода ему не было никакого дела. Каждый вечер я разжигал его на ладони, грел коту бока, потом гасил. Самый дорогой в мире костёр без дров. Жаль, что его нельзя было ни выпить, ни намазать на лепёшку.

Примерно на тридцатый день Рид замер посреди тропы.

Он стоял, вытянув шею, и смотрел на камни впереди. Я подошёл ближе и увидел то, на что он уставился. На северной стороне валуна, в тени, зеленело пятно с ладонь.

Мох.

Я присел и потрогал его пальцем, как трогают спящего младенца. Мягкий и влажный. Настоящий. За месяц я успел забыть, что бывают цвета кроме серого и чёрного, и теперь этот клочок зелени казался мне чем-то вроде праздничной иллюминации.

Где мох, там вода. Это я помнил ещё с прошлой жизни, из походов с удочкой по местам, где карты врали.

Рид повёл ухом. Потом вторым. И сорвался вперёд так, что из-под лап брызнула щебёнка. Я побежал следом, и через сотню шагов услышал сам. Журчание. Тонкое, где-то за поворотом склона, самый прекрасный звук на свете после шкворчания сковороды.

За поворотом открылось озеро. Небольшое, шагов сто в поперечнике, в каменной чаше с крутыми берегами. Вода в нём стояла прозрачная до

самого дна, где лежали серые валуны, а с дальней стороны по скале сбегал ручеёк и вливался в чашу с тем самым журчанием. По кромке росла зелень: мох, какая-то трава по колено, редкие кустики и что-то вроде осоки у самой воды. После месяца камня всё это выглядело как оазис из сказки.

Я перехватил Рида за шкирку у самой воды.

— Стоять. Сначала я.

Кот посмотрел на меня как на предателя.

— Знаю. Терпи.

Я наклонился к воде и понюхал. Пахло холодом и камнем, и больше ничем. Духовный Кулинар показал воду как воду: ровные спокойные линии и ничего чужого. Я зачерпнул кружкой, разжёг на ладони Пламя и вскипятил её, а потом ждал, пока остынет, и Рид всё это время сидел рядом и тихо сопел.

Наконец я сделал глоток. Холодная. С привкусом камня и чем-то сладковатым от травы. Я подождал ещё немного, прислушиваясь к желудку, и отпустил кота.

Рид сунул морду в озеро по самые уши. Лакал он так, что брызги долетали до меня. Я лёг на живот рядом с ним и пил, пока не заломило зубы, а потом просто лежал, опустив руки в воду, и слушал, как течёт ручей.

Хорошо. Как же хорошо.

Потом я вспомнил, что не только кот имеет право на праздник, и направил крупицу силы в Локатор.

Под поверхностью проступили силуэты. Тусклые. Обычно рыба в Локаторе горит, как лампочки в тёмном зале, каждая своим оттенком. Эти были серыми тенями, будто кто-то нарисовал их карандашом и забыл раскрасить. Но они двигались. Стайкой, вдоль валунов у дна, и их было много.

Рыбы. Настоящие живые рыбы.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь во весь рот, и махнул рукой.

Удочка легла в ладонь раньше, чем я успел об этом подумать. Черви здесь не водились, лепёшки я берёг, так что я отломил от желе из концентрата крошку с ноготь и насадил на крючок. Замах, заброс. Леска легла точно над стайкой. Навык Ловли всё-таки славная вещь, даже в мире, где всё остальное работает через раз.

Крошка не успела опуститься и на метр. Тень у дна дёрнулась, за ней вторая, и леска зазвенела. Я подсёк. На камень шлёпнулась рыбка с ладонь. Бледная, почти прозрачная, с крупными глазами, и хребет у неё просвечивал сквозь бок, как у рыбок из пещерных озёр. Она забилась, Рид прижал её лапой и вопросительно посмотрел на меня.

Я пригляделся к ней глазами Кулинара. Навык пропустил привычный энергетический слой и показал только строение тканей. Волокна тянулись от головы к хвосту ровным рисунком, а внутренности сохраняли чёткие границы.

Раньше Кулинар подсказывал способ обработки по движению энергии. Здесь я видел только ткани, поэтому ровный рисунок давал лишь гипотезу: рыба выглядела здоровой и годилась для проверки. Окончательный ответ должны были дать огонь и пробный кусок.

— Нельзя. Сначала на огонь, потом всё остальное.

Он тяжело вздохнул и убрал лапу.

Вторая села на крючок ещё быстрее первой. Третья тоже. Рыба шла на крошку так, словно голодала не меньше нашего, и за наживкой выстроилась очередь. Четвёртую я снял с крючка и посмотрел на кота. Тот ходил по берегу туда-сюда, то за моей спиной, то у самой воды. Потом Рид прислал мне картинку: пустая миска, тощий кот рядом и рыбина, до которой оставался один шаг.

— Ещё чуть-чуть, — ответил я вслух.

Пятая, шестая. На восьмой клёв стих. Стайка отошла к дальнему берегу, и гонять её я не стал. Пусть живёт, у нас с ними теперь долгие отношения.

Восемь рыб. Первая свежая еда за месяц, добытая в этом мире собственными руками. Я сложил их на плоском камне в тени и вытер ладони о штаны.

Ну что, кот. Ужинать будем по-человечески.

Пока я чистил рыбу, Рид пропал. Вернулся он минут через десять, мокрый по брюхо, и положил передо мной на камень пучок водорослей. Тёмно-зелёные, тонкие, как лапша, они пахли озером и едва уловимо — йодом. Кот посмотрел на меня, потом на водоросли. Мол, я свою часть работы сделал, теперь ты.

— Ты у нас теперь ещё и заготовитель?

Он ушёл и вернулся снова, на этот раз с грибами. Четыре штуки, с крепкими серыми шляпками, срезанные зубами у самого мха. Третьим заходом он притащил ветку низкого кустика с мясистыми листьями и положил её отдельно, чуть в стороне, будто и сам в ней сомневался.

Всё это пахло едой. По крайней мере, для кота, который месяц сидел на вяленой рыбе и лепёшках.

Я взял водоросли в руки и посмотрел на них используя Духовного Кулинара.

Водоросли подтвердили первое наблюдение. Кулинар не нашёл энергетического слоя и показал лишь строение волокон. Они тянулись вдоль стеблей ровно, а сок распределялся между ними без рваных узлов. Такой рисунок говорил о здоровой ткани. Съедобность предстояло проверить обычным способом.

Я растёр кусочек между пальцами и понюхал сок. Затем подержал крошку на языке и выплюнул. Водоросль оставила солоноватый травяной вкус, а губы и язык сохранили чувствительность.

Грибы Кулинар показал сходным образом. Их мякоть держала ровный рисунок от ножки до шляпки. Я повторил пробу, и на языке осталась лёгкая сладость.

Листья кустика дали другую картину. Линии в их мякоти ломались и пересекались, словно ткань спорила сама с собой. Такой конфликт сулил неприятности, а наш ужин вполне позволял обойтись без лишнего риска. Я понюхал ветку, поморщился от резкого запаха и выбросил её подальше от нашей кухни. Потом ушёл к ручью и долго мыл руки с песком, как после разделки ядовитого ската.

Теперь я понимал предел навыка. Кулинар показывал состояние ткани, а решение оставлял повару. Здесь он годился для отбора продуктов, тогда как безопасность подтверждали запах и осторожная проба.

— Молодец, что положил отдельно, — сказал я коту. — Чутьё у тебя лучше, чем у половины поваров, которых я знал.

Рид принял похвалу как должное.

Дров здесь не было, но повару с Пламенем Фиолетовой Бездны дрова и не нужны. Я нашёл плоский камень с ладонь толщиной, ополоснул его, уложил на два валуна и повесил под ним язычок Пламени. Фиолетовый огонь слушался: я убавил его до ровного жара, как убавляют горелку, и плита начала греться. Через минуту капля воды на ней зашипела и убежала шариком. То, что надо.

Рыбу я почистил и выпотрошил, потом надрезал кожу с каждой стороны косыми полосками, чтобы она не стянулась на жаре. Соль. Немного, потому что рыба мелкая и вкус у неё, судя по всему, нежный. Масло из горшочка на камень тонким слоем. Оно растеклось и запахло так, что кот подошёл вплотную и сел мне на ногу.