Криминалист 14 (СИ), стр. 55
Внизу, в операционном зале почтамта, постоянно находился один человек. Они сменялись через два часа, приходили с портфелем, в пальто, с видом человека, пришедшего за посылкой.
А в окошке сидел Фолькмар.
Бжезинский поставил его на вторую смену все дни подряд, объяснив это отпуском сменщика. Фолькмар ни разу не спросил, почему так случилось.
Договорились просто. Если человек подойдет к стене ящиков, Фолькмар снимет очки и положит их на стойку. Если он пойдет к окошку с квитком, наденет обратно.
Первый день прошел без результатов. Второй тоже.
Тридцать первое октября Хэллоуин. В конторе напротив секретарши украсили окно бумажными тыквами и черной кошкой, вырезанной из картона.
Фигурка кошки загораживала мне часть обзора, пока Корбин не сходил и не попросил их передвинуть, сославшись на то, что мы ремонтируем проводку.
Вечером по радио передавали, что президент согласился передать пленки судье и что двух из пленок, возможно, не существует.
Мы жгли электрический обогреватель, пили кофе из термоса и по очереди сидели у окна с биноклем.
Первого ноября в одиннадцать тридцать четыре к стене ящиков подошел мужчина в темном пальто, с портфелем, лет пятидесяти.
Я поднял бинокль, мой сосед прилег к камере.
Мужчина открыл ящик в третьем ярусе, в двадцати футах правее нашего, вынул письмо, закрыл и ушел.
Фолькмар очков не снимал. Второго ноября была дата Маллигана.
Утро выдалось ясное и холодное. Над Ван-Бюрен тянуло с реки. Экспрессвей, идущий сквозь здание почтамта, гудел ровно, словно вода в трубе.
В девять мимо нашего окна прошел человек с лестницей. Он вешал на фонарные столбы объявления о наборе в городскую пожарную охрану.
В десять тридцать Корбин принес из кафетерия внизу сэндвичи и сказал, что в вечернем выпуске пишут, будто бензин к весне подорожает вдвое.
В одиннадцать двадцать шесть он сказал:
— Есть контакт.
Я взял бинокль.
К южному входу подошел молодой человек. Лет двадцати двух, невысокий, в короткой зеленой куртке с эмблемой службы доставки на спине и в вязаной шапке.
На плече брезентовая сумка. Он вошел быстро, не оглядываясь по сторонам. Направился прямо к стене ящиков, не спрашивая дороги.
— Это не Рэнсом, — сказал я.
Описание Фолькмара подходило к другому человеку. Нам нужен мужчина лет сорок пять, плотный, пальто темное и пустой портфель.
Этот был мальчишкой.
— Снимаю, — сказал Корбин.
Затвор щелкал ровно, через секунду. Так полагалось по протоколу.
Молодой человек подошел к нашей стене, нашел ряд и дверцу, стал крутить наборный диск. Крутил уверенно, без заминки, и открыл с первого раза.
Внутри лежало много чего. Он вынимал пачками и складывал в сумку: конверты, бандероль в плотной бумаге, затем еще конверты. Много накопилось за два месяца.
Потом закрыл дверцу, крутанул диск и пошел к выходу.
В окошке Фолькмар снял очки и положил их на стойку.
— Четырнадцать кадров, — сказал Чен. — Лицо есть на пяти.
Я уже говорил в рацию:
— Он вышел. Южный выход, зеленая куртка, брезентовая сумка. Идет на восток по Ван-Бюрен.
— Вижу, — ответил Локхарт. — Беру его под наблюдение.
Я опустил рацию и посмотрел на Корбина. Думал о том, что между моим разговором в кабинете Томпсона и этим мальчишкой в зеленой куртке лежат три дня, одно письменное обоснование, телефонный звонок и семьсот миль расстояния.
И что канал работает быстро.
Локхарт вел посыльного пешком, с Корбином на машине параллельно, всего шесть кварталов. Мальчишка шел на восток по Ван-Бюрен, потом свернул на Кэнал-стрит, на север и зашел в здание вокзала Юнион.
Вокзальный зал ожидания переполнен в полдень. Высокий потолок, скамьи темного дерева в двадцать рядов.
Свет из окон под крышей стоит золотистыми столбами, в них видны кружащиеся пылинки. Объявления о посадке отзывались эхом, слова в них разобрать нельзя, только тон.
На северной стене, между газетным киоском и буфетом, стояли автоматические камеры хранения. Четыре секции по сорок ячеек, металлические дверцы с номерами, монетный замок, четверть доллара за двадцать четыре часа.
Мальчишка подошел к третьей секции. Достал из кармана ключ, открыл ячейку во втором ярусу, выложил туда все из сумки, все конверты и бандероль, закрыл дверцу, повернул ключ, вынул его и пошел к выходу на Кэнал.
На все про все ушло сорок секунд. Локхарт прошел мимо секции, не останавливаясь, но запомнил номер.
На улице мальчишку тихо взял Корбин у стоянки такси, за локоть и отвел в машину.
Его звали Деннис Войт, двадцать три года, рассыльный частной курьерской конторы на Уобаш-авеню. Он не сопротивлялся, не удивился и первые две минуты вообще ничего не понимал.
Поручение он получал четвертый раз. Всегда одинаково. Конверт с инструкцией и двадцатка приходят в контору на его имя, по почте.
В инструкции номер ящика, шифр наборного замка, номер ячейки на вокзале и ключ, приклеенный к листу скотчем. Забрать и переложить. Все.
— Вас кто-нибудь встречал?
— Никогда.
— Ключ от ячейки куда девали?
— Выбрасывал. Так написано.
— Где выбросили сегодня?
— В урну у выхода.
Ключ достали из урны через четыре минуты.
Мы стояли втроем у газетного киоска, напротив третьей секции и смотрели на дверцу с номером.
— Нам ведь нужен ордер? — спросил Корбин.
— Ордер мы возьмем, — ответил Локхарт. — И вскроем ее сегодня вечером.
— Мы получим стопку банковских выписок, — заметил я. — Которые мы и так все видели у Ленца.
Локхарт посмотрел на меня.
— Что ты хочешь сказать?
— Ящик мы отработали. Ящик они больше не используют, потому что ждут второго ноября и ордера. — Я кивнул на стену с ячейками. — А вот это они считают своим и чистым средством связи. Сюда придет человек с ключом.
— С каким ключом? Ключ у нас в кармане.
— Значит, придет с дубликатом или со слесарем вокзала, — сказал я. — Или не придет сегодня, а придет завтра, когда истекут двадцать четыре часа и администрация обязана вскрыть ячейку сама и переложить содержимое в камеру хранения за стойкой. Там выдают по квитанции, а за квитанцией надо подойти живому человеку.
Локхарт стоял, засунув руки в карманы пальто и смотрел на металлические дверцы.
Мимо нас прошел носильщик с тележкой. На тележке стоял чемодан, перевязанный бельевой веревкой крест-накрест.
— Ладно, — сказал Локхарт. — Точку на Ван-Бюрен снимаем. Всю технику из квартирв перевозим сюда.
— Куда? Тут зал, все открыто.
— На второй ярус, — сказал он и показал наверх, где над залом шла галерея с балюстрадой. — Оттуда эта стена будет видна как на ладони.
Он повернулся ко мне.
— А вы сегодня же звоните в Вашингтон и скажите Томпсону только одно, что проба прошла успешно, и назовите контрольную дату.
Галерея над залом ожидания тянется в три стороны, наверх почти никто не поднимается. Лестница там узкая, а наверху только двери закрытых контор железной дороги.
Корбин поставил камеру за балюстрадой, между двумя каменными столбиками и завесил проем куском серой мешковины с прорезью.
— Пятьдесят футов, — сказал он, измерив по плану зала. — Объектив сто восемьдесят, этого хватит. Триста здесь не нужно, с ним я не поймаю лица подозреваемого.
Ячейку взяли под наблюдение в тот же день, в два часа дня. В три администрация вокзала закрыла ее своей печатью, по нашей просьбе и в присутствии Локхарта.
Бумажная ленточка поперек дверцы, с подписью сменного смотрителя. Открыть ячейку теперь можно только у него на глазах. Он знал, что для этого звонить надо в управление по телефону, записанному карандашом на обороте расписания.
Ключ, вынутый из урны, лежал у Корбина в конверте. В зале все шло как обычно.
Люди с чемоданами, объявления о посадке, мальчишка с газетами, женщина у буфета с двумя детьми, один из которых всю дорогу тянул ее за рукав. В углу чистильщик обуви работал без перерыва с одиннадцати до четырех. За это время у него побывало двадцать два человека, я считал от скуки.