Криминалист 14 (СИ), стр. 4

— Пока не знаю. — Я переложил находку в конверт и подписал. — На известь не похоже, на краску тоже. Цвет как у окисленной меди.

Локхарт молчал. Потом сказал:

— Это патина.

Я поднял голову. Он смотрел не на меня, а на бетон.

— Медь и бронза дают зеленый налет, — сказал Локхарт ровно. — Если сосуд бронзовый и старый, при контакте с кровью налет частично сходит. Кровь кислая.

— Откуда вы это знаете?

— Оттуда же, откуда знаю про сбор крови. — Он поднялся и отряхнул колени. — Митчелл, а вот теперь давайте поговорим.

Мы вышли из палатки под дождь и отошли к стене склада, под навес.

Локхарт закурил, прикрывая спичку ладонью.

— Я наблюдал за вами сорок минут, — сказал он. — Вы не спросили ни разу, когда наступила смерть. Не спросили, кто нашел тело. Не спросили про свидетелей, машины, про то, откуда он шел и куда. Вы сорок минут мерили линейкой края лужи.

— Все перечисленное вы спросили у Крамера сами. Мне повторять незачем.

— Не выкручивайтесь. — Он выдохнул дым в сторону. — Вы приехали сюда за одной конкретной вещью, это форма сосуда. Вы знали, что будете ее искать, еще в Вашингтоне, когда уговаривали меня взять вас с собой.

Я молчал.

— Дальше. — Локхарт повернулся ко мне. — Вы узнали знак с трех слов по телефону. Вы назвали культ, век и континент. Вы измерили кривизну кромки, потому что рассчитываете по ней опознать конкретный предмет. — Он стряхнул пепел. — Митчелл, человек, впервые увидевший дело так не работает. Вы уже видели этот предмет или его описание.

— Я видел раньше похожий почерк.

— По какому делу?

— По закрытому.

Локхарт хмыкнул.

— Красиво.

— Я не играю с вами в прятки, — сказал я. — Материалы вы получите вскоре в полном объеме, включая фотографию из кабинета Форреста и зарисовку Рурка. Там будет все, что я могу передать по документам.

— А чего не будет?

— Не будет источника, живого и находящегося под защитой. И не будет моих догадок, потому что они не относятся к делу.

— Изложите догадки устно.

— Это уже позже, как договаривались.

Он прищурившись смотрел на меня сквозь дым.

— Знаете, что меня по-настоящему беспокоит? — сказал он наконец. — Не ваша скрытность. Это я понимаю, у меня у самого половина дел Чикаго в голове и ни строчки на бумаге.

— Тогда что?

— То, что вы не удивились. — Локхарт бросил окурок в лужу. — Крамер чуть не поседел от этого дела. Патологоанатом отказался называть причину. А вы приехали, посмотрели на бетон и достали линейку. Как человек, знающий заранее, что увидит.

Я снова не ответил.

— И вот еще, — добавил он. — Раз уж мы начали. Не спрашивайте больше при посторонних, откуда я знаю про патину.

— Почему?

— Потому что в Чикаго у меня было три дела связанных с религиозными обрядами, по одному из них я полтора года читал все, что нашел в библиотеке университета. — Локхарт застегнул воротник плаща. — Дело не раскрыто до сих пор. И когда меня спрашивают, почему детектив из отдела убийств разбирается в бронзовых чашах, мне приходится это объяснять.

Он пошел к машине, потом остановился.

— Что будем делать дальше?

— Дальше, — сказал я, — нужно понять, откуда взялся сосуд.

— Он может лежать у человека в семье сто лет.

— Может и так. Но кромка с насечкой, двумя радиусами и бронзовой патиной это не кухонная утварь и не церковная чаша. Это музейный предмет или копия, сделанная под заказ. — Я убрал блокнот во внутренний карман, подальше от дождя. — Музейные предметы состоят на учете. Копии кто-то изготавливает.

— Сколько на восточном побережье мастерских, льющих бронзу под заказ?

— Мало. Художественное литье ремесло редкое, мастеров в нем знают поименно.

Локхарт постоял под дождем еще секунду.

— Завтра с утра, — сказал он, — я запрошу списки. Вы едете со мной.

Тело Сеймура лежало в морге округа Аллегейни, в здании на Четвертой авеню. Старый корпус с мраморной лестницей и с лифтом, ходящим так медленно, что быстрее подняться пешком.

Секционный зал в подвале. Кафель до потолка, три стола из нержавеющей стали с бортиками и сливом, над каждым весы на кронштейне и лампа в жестяном отражателе. Вытяжка работает громко и все равно не справляется, запах формалина стоит плотно и въедается в одежду за четверть часа.

Вскрытие закончили накануне. Нас пустили к телу, после того как Крамер позвонил сюда и договорился.

Ассистент патологоанатома, молодой парень в зеленом халате и резиновом фартуке, откатил каталку из холодильной камеры и отвернул простыню до пояса.

Дональд Сеймур оказался худым, невысоким парнем, с узкими плечами и с тонкой шеей. Двадцать шесть лет.

Волосы светлые, коротко стриженные, с косым пробором. На левой стороне подбородка свежий порез от бритвы, заклеенный клочком папиросной бумаги. Он брился в пятницу утром, перед поездом, забыл снять бумажку.

Мне понадобилось с полминуты, чтобы перестать смотреть на эту бумажку.

Локхарт стоял с другой стороны каталки с блокнотом и работал по порядку. Записал рост, вес, особые приметы, расположение повреждений. Все, что говорил ассистент, и переспрашивал, если не успевал.

Рана оказалась одна.

Между пятым и шестым ребром слева, на два с половиной дюйма левее грудины. Длина входного отверстия полтора дюйма, края ровные, без осаднения по кромке.

Клинок с односторонней заточкой. Один угол раны острый, второй тупой, с характерной прямоугольной формой.

— Глубина канала около семи дюймов, — сказал ассистент, заглядывая в протокол. — Направление сверху вниз и слегка справа налево. Задето сердце, левый желудочек. Нижняя доля левого легкого.

— Нанесено стоя или лежа? — спросил Локхарт.

— Судя по каналу потерпевший лежал на спине, а наносивший удар находился над ним и справа.

Я обошел каталку и посмотрел на рану под углом.

Ни одного пореза на руках, ладонях или предплечьях. При ударе ножом в грудь человек в сознании хватается за клинок, на пальцах остаются порезы от лезвия, их находят почти всегда.

— Токсикология?

Ассистент перевернул страницу.

— Отправили в лабораторию штата, результат через две недели. Но врач кое-что выделил. — Он поднял глаза. — У него во рту нашди вот что.

Он открыл металлическую коробку на приставном столике и вынул пинцетом клок.

Шерсть. Немытая, серовато-желтая, свалявшаяся комком величиной с грецкий орех. Волокна жесткие, длинные, с сохранившимся жиропотом, нечесаная и немытая, сняли с овцы и сразу свернули в клубок.

— Вложено глубоко, за зубы, — сказал ассистент. — Держалось языком. Кляп в обычном смысле этого слова, типа тряпки или полотенца.

— Оно чем-то пропитано?

— Врач считает, что да. Отправили отдельной пробой на экспертизу. Запаха спиртного нет, но шерсть жирная, в ней что-то есть.

Локхарт посмотрел на меня через стол. Я промолчал, как и договаривались.

Затем мы нашли то, ради чего я приехал. На груди, в четырех дюймах выше раны, нашелся ожог.

Сразу видно что это изображение скорпиона: вытянутое тело, две клешни, хвост, загнутый вверх. Размах чуть больше двух дюймов. Края ожога ровные, глубина одинаковая по всему рисунку.

Клеймо. Нагретый металл, приложенный один раз к коже без смещения.

— Это прижизненный ожог? — спросил Локхарт.

— Да, — ответил ассистент. — Есть реакция тканей по краю. Минут за двадцать-тридцать до смерти, может, меньше.

Больше на теле ничего не нашли. Ни надписи, ни отметки мелом, ни бирки.

Я попросил перевернуть его.

Спина чистая. Гипостатические пятна на задней поверхности, он лежал на спине после смерти несколько часов, там, где его и нашли.

Ничего больше.

Мы вышли на улицу в начале двенадцатого, я минут пять простоял на тротуаре, пока запах не выветрился.

Дождь прошел. Над рекой висел смог, в Питтсбурге он в этом году держался еще всерьез.

Солнце давало сквозь него желтый, тусклый свет, как через закопченное стекло. С холма напротив, за мостом, ровной серой полосой шел дым от коксовых батарей.