Криминалист 14 (СИ), стр. 34

Глава 16

Ван-Бюрен

Корбин вел по Дирборн на юг, потом свернул на Ван-Бюрен, и через два квартала Локхарт сказал:

— Вон оно.

Я посмотрел и не сразу понял, где это, потому что принял здание за что-то другое. Не за здание, а за часть города.

Чикагский почтамт стоит поперек улицы. Буквально поперек, Конгресс-экспрессвей идет сквозь него, дорога проложена в первом этаже.

Машины въезжали в здание с одной стороны и выезжали с другой. Девять этажей, два с половиной миллиона квадратных футов, кирпич и известняк, полосы темного и светлого камня, стиль тридцатых годов, когда в стране еще строили большие сооружения.

— Самое большое почтовое здание в мире, — сказал Корбин с некоторой гордостью. — У нас тут все самое большое.

— И самый плохой кофе, — заметил Локхарт.

— Это в управлении. А в городе кофе хороший.

Корбин высадил нас с южной стороны, где вход для публики и уехал искать парковку. Рацию он взял с собой и обещал слушать канал.

Внутри операционный зал тянулся вдоль всего фасада, длинный, как вокзал. Мраморный пол, истертый в проходах до светлых дорожек.

Латунные решетки над окошками. Потолок в кессонах, лампы в матовых шарах. У дальней стены абонентские ящики, всюду латунные дверцы в четыре яруса, каждая с циферблатом наборного замка.

Таких стен там оказалось несколько, одна за другой, уходящих вглубь коридорами. В них стояли люди и крутили диски.

Где-то за стеной гудело. Не в одном месте, а сразу повсюду, словно мы находились в фабрике: транспортеры, тележки и лифты.

— Тут под улицей тоннель к вокзалу, — сказал Локхарт. — Мешки возят прямо под землей, вагон к вагону.

— Вы здесь работали?

— Я здесь три дня искал человека в шестьдесят четвертом. Нашел на четвертые сутки. — Он огляделся. — С тех пор ничего не изменилось, кроме ламп.

Повестку мы забрали в управлении в час дня, как обещал юрист. Формулировка указана скучная и правдивая, проверка финансовой отчетности корпорации, зарегистрированной в штате Делавэр. Ни слова о том, что нам на самом деле нужно.

К начальнику отделения нас провели в половине второго, через боковую дверь и лестницу, минуя стойку.

Начальника звали Уолтер Ф. Бжезинский. Лет шестидесяти, короткая стрижка ежиком, рукава рубашки закатаны.

На столе три телефона и модель почтового грузовика, выкрашенная от руки. На стене висела фотография бейсбольной команды в старой форме, снятая еще до войны.

Он дважды прочитал повестку, медленно ведя пальцем по строчкам.

— Ящик номер такой-то, — сказал он. — Документы по аренде, карточка абонента, сведения об оплате, сведения о доверенных лицах. Все что надо?

— Все, — сказал Локхарт.

— Это я предоставлю. Это законно и просто. — Бжезинский положил бумагу на стол. — Есть что-то еще? У вас федералов всегда есть что-то еще в рукаве.

— Я вас попрошу об одной вещи, которая в повестке не написана.

— Ну вот, я же сказал.

— Чтобы об этой повестке не знал никто, кроме вас.

Бжезинский откинулся на стуле. Стул был старый, деревянный, на колесиках и скрипнул на весь кабинет.

— У меня в этом здании работает восемь тысяч человек, — сказал он. — Из них в моем отделении двести сорок служащих. Половина ходит в одну церковь. Треть родня друг другу.

— Я знаю. Я вырос на Калифорния-авеню.

— Тогда тем более. — Бжезинский посмотрел на Локхарта уже иначе. — Что случилось-то?

— Могу сказать одно, если тот, кто ходит за почтой к этому ящику, узнает, что мы им интересуемся, он перестанет там бывать. И мы потеряем полгода.

Начальник подумал несколько мгновений. Потом снял трубку, набрал две цифры и сказал:

— Хелен, принеси мне карточку по вот этому ящику. Сама. И журнал по нему же. Никому не говори, что я просил, и не спрашивай на стойке. — Он послушал. — Да, я в курсе, что у тебя обед. Оставь его на потом.

Карточку принесли через двенадцать минут.

Женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке, положила на стол две вещи, картонную карточку размером с открытку и тонкую папку. На нас она не посмотрела вообще.

— Спасибо, Хелен.

Она ушла.

Бжезинский развернул карточку к нам и включил настольную лампу.

Форма, отпечатанная типографским способом, заполненная от руки чернилами. Сверху номер ящика. Ниже графы.

— Читайте сами, — сказал он. — Я вам объясню, что значат пометки.

Дата открытия аренды одиннадцатое сентября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Имя арендатора Х. Л. Стэнбери. Адрес Норт-Уэллс-стрит, номер дома, Чикаго, Иллинойс. Род занятий консультант.

— Дальше, — сказал Бжезинский и постучал ногтем по правому нижнему углу. — Вот это важно.

В графе оплаты стояли строчки, шесть штук, разными чернилами, с датами. Сентябрь шестьдесят девятого, семидесятого и так далее, до сентября семьдесят третьего.

Каждая строчка одинаковая: сумма, слово «наличными», подпись принявшего на почте.

— Платит вперед, — сказал начальник. — Раз в год, в сентябре, наличными, через окошко кассы. Последний платеж был недавно, десятого числа, две недели назад. Оплачено по сентябрь семьдесят четвертого.

— Кто принимает деньги? — спросил я.

— Тот, кто сидит за окошком. У нас три выхода на абонентские ящики, работают посменно. Подписи тут разные, видите?

Локхарт наклонился к карточке.

— А кто доверенные лица?

Бжезинский перевернул карточку.

На обороте была отдельная графа, разлинованная на четыре строки. Заполнена только одна.

Фамилия. Инициалы. Дата внесения апрель семьдесят первого.

— Это значит, — сказал Бжезинский, — что арендатор пришел и письменно уполномочил второго человека получать корреспонденцию. У нас без этого чужому человеку не отдадут, если только он не с ключом.

— А так отдадут?

— С ключом ему не надо ничего просить, он сам открывает дверцу и забирает, что внутри. — Начальник развел руками. — Ящик это просто коробка. Мы кладем почту с обратной стороны стены, из служебного коридора и не смотрим, кто ее потом вынимает. Доверенность нужна только для того, чтобы взять то что не помещается в ящик: посылки, заказные, бандероли. Для этого идут к окошку и предъявляют квиток.

Локхарт выпрямился.

— А заказные по этому ящику приходят?

— Вот для этого и нужен журнал, — сказал Бжезинский и открыл папку.

Журнал оказался не журналом, а подшивкой корешков от извещений. Каждый раз, когда для абонента приходила почта или посылка, которую выдают через окошко, ему в ящик клали желтый квиток, а корешок оставался на почте. На корешке дата, номер ящика, вид отправления и подпись получателя.

Локхарт перебрал подшивку и стал раскладывать корешки на столе по годам. Их набралось сорок одна штука.

— Раз в месяц, плюс-минус, — сказал он. — Четыре года.

— Банковские бандероли, — сказал я. — Выписки в конвертах бывают толстые, в дверцу не входят.

— И заказные уведомления. — Локхарт взял три корешка подряд и поднес к лампе. — Смотрите на подписи.

Подписи в корешках были одинаковые. Короткая закорючка, без нажима, графы всегда в одном и том же месте, всегда чуть выше линейки.

Не та рука, что на банковской карточке. Другая.

— Это доверенное лицо, — сказал Бжезинский. — Значит, за почтой ходит он.

— Всегда он?

— Судя по корешкам всегда.

Локхарт разложил корешки по датам и стал рассматривать только числа. Второе число. Третье, пятое, второе, четвертое, третье.

— Первая неделя месяца, — сказал он.

— И вот тут еще, — сказал я и показал на угол корешка, где мелким штампом стояло время. — Одиннадцать сорок. Одиннадцать пятьдесят. Одиннадцать тридцать пять.

— Перед обедом. — Локхарт выпрямился. — Первая неделя, ближе к полудню.

Бжезинский смотрел на разложенные корешки и молчал.

— Мистер Бжезинский, — сказал Локхарт. — Кто сидит в окошке по абонентским ящикам в это время?

— В одиннадцать тридцать вторая смена. Сейчас там Эд Фолькмар. Он работает семнадцатый год.