Криминалист 14 (СИ), стр. 2

Тишина в кабинете продержалась секунд десять.

— Кто вам это сказал? — спросил он наконец, голос у него изменился.

— Человек из казначейства, разговаривавший со следователем сегодня в полдень.

— Данные о знаке полиция держит закрытыми. Мне их сообщили час назад по телефону и просили не распространяться.

— Знаю. Поэтому я и поднялся к вам, а не пошел куда-нибудь еще.

Локхарт медленно сел на край стола.

— Продолжайте.

— Дальше вот что. Тот же знак зарисовал по памяти журналист Дэниэл Рурк в декабре прошлого года, увидев его на бланке в кабинете адвоката на Коннектикут-авеню. В феврале Рурк выпал из окна отеля в Гринвич-Виллидж, это списали на несчастный случай. Зарисовка лежит у меня в сейфе.

— Это довольно любопытно.

— В моем сейфе. — Я повторил и выдержал паузу. — Тот же знак стоял на фотографии, сделанной мной в кабинете Мартина Форреста в семьдесят втором году. Снимок в деле, в той папке, что вам передадут завтра. Только в описи он проходит как «изображение декоративного характера», потому что описывал его человек, никогда этого знака больше нигде не видевший.

Локхарт достал из кармана сигареты, вытряхнул одну, посмотрел на нее и убрал обратно в пачку.

— Что этот знак означает?

— Солнечное божество восточного культа, распространившегося в римской армии во втором веке. Обряд посвящения включал заклание быка, и кровь собирали в чашу. — Я говорил ровно. — Я не утверждаю, что мы имеем дело с настоящими последователями. Я утверждаю, что человек, укладывающий тело головой на север и рисующий над ним этот знак, повторяет конкретную схему, а не изображает сумасшедшего.

— Какая в этом разница?

— Сумасшедший делает это для себя. Здесь делают для тех, кто узнает процедуру.

Локхарт встал и прошелся по пустому кабинету до окна и обратно.

— Митчелл, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы понимаете, что сейчас происходит?

— Что же?

— Вы мне сообщаете, что в закрытых материалах моего дела лежит улика, неправильно описанная в описи и что расшифровать ее могу только с вашей помощью. — Он повернулся. — Это называется поставить меня в неловкое положение.

— Это называется вам нужен человек, узнающий знак с трех слов. Такой человек в здании только один.

— Такого человека я могу вызвать повесткой в любой день.

— Можете. — Я кивнул. — Но в Питтсбурге обещали дождь к вечеру. Знак нанесен кровью на бетоне. К утру от него останется только пятно.

Он смотрел на меня долго. Потом снял с подоконника сумку и пошел к двери.

— Правила такие, — сказал он, проходя мимо. — Говорю я. Вы стоите за лентой и молчите. Захотите сказать что-нибудь тамошним, скажете сначала мне и я решу можно ли говорить. В протоколе вас нет, в списке выезжающих тоже, если кто-то спросит, вы поехали со мной как консультант по моему устному распоряжению.

— Согласен.

— В отчете Томпсону напишете то же самое. Слово в слово.

— Хорошо.

Локхарт остановился в дверях и наконец подал руку. Пожатие вышло короткое и сухое, из тех, какими не здороваются, а закрывают сделку.

— Машина внизу, синий «Форд», второй ряд от выезда, — сказал он. — Через восемь минут. Опоздаете на девятой, уеду.

Я успел на седьмой.

Машина оказалась не служебной.

Синий «Форд Гэлакси» шестьдесят девятого года, с вмятиной на заднем крыле и с виниловой крышей, выгоревшей до серого. На заднем сиденье лежали сложенное шерстяное одеяло, резиновые сапоги и картонная коробка с надписью фломастером «ЧИКАГО 68–71».

— Свою машину вожу с Чикаго, — сказал Локхарт, заводя. — Казенные меняют раз в год, и каждая следующая все хуже.

Он вырулил на Пенсильвания-авеню, дальше мы сорок минут выбирались из города через Джорджтаун и по мосту. За Роквиллом дорога пошла свободнее.

Он взял скорость в шестьдесят пять миль в час и держал без малейшего отклонения. Я потом заметил, что стрелка у него не гуляет вообще, ни на подъемах, ни под уклон. Так ездят люди, проводящие за рулем больше времени, чем в кресле.

— Курите? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо. — Он опустил стекло на два пальца и закурил. — Тогда я покурю, а вы откройте окно, когда надоест.

Миль двадцать мы проехали молча.

Потом Локхарт спросил:

— Пещера в Озарке. Как вы туда попали?

— По карте водного стока.

— Это как?

— Тело убитого нашли в ручье ниже по течению. Ил на одежде не совпадал с грунтом в русле, там другой минеральный состав, с высоким содержанием кальцита. Такой дает только известняк. Я взял геологическую карту округа, наложил на карту водосборного бассейна и получил восемь точек, где ручей мог принять этот ил. Пещера оказалась шестой по счету.

— Сколько на это ушло времени?

— Пару дней. Из них большая часть на то, чтобы получить карту из университета Миссури, потому что почтой она шла через Джефферсон-Сити.

Локхарт стряхнул пепел в окно.

— А в газетах написали нашел по наитию.

— В газетах писал человек, просидевший со мной в машине два часа и не разобравшийся, чем кальцит отличается от глины.

— Ну да. — Он помолчал. — Знаете, что меня в этой истории смущало? Не пещера. Меня смущало, что вы полезли туда один.

— Со мной пошел местный агент.

— В газете о нем не писали.

— В газетах много чего не пишут.

Мы прошли Фредерик и свернули на запад. Дальше по обе стороны мелькали холмы, уже конец лета, поля убраны. На них стояли круглые тюки соломы.

— Ваш черед, — сказал я.

— Что мой черед?

— Вы знаете как минимум три моих дела. Я про вас только одну строчку из личного дела.

Локхарт хмыкнул.

— Читали?

— Не читал. Мне пересказали.

— Тогда слушайте, как есть, и не удивляйтесь. — Он перехватил руль левой рукой. — Родился в Чикаго, Бэк-оф-зе-Ярдс, это возле боен. Отец работал на скотобойне Свифта тридцать один год. Сначала на разделке, потом бригадиром.

Я повернул голову.

— Вот-вот, — сказал Локхарт, не глядя на меня. — Мне уже приходило это в голову сегодня утром, когда я читал про чашу. Человек, выросший на бойне, знает про сбор крови больше, чем хотел бы.

— Много знаете?

— Достаточно. Скот подвешивают и делают один разрез, кровь идет в поддон под желобом. За смену сотни таких надрезов. — Он выкинул окурок в щель окна. — Я в четырнадцать лет два месяца работал там на подхвате, отец меня оттуда забрал, потому что я перестал расти дальше.

— Потом полиция?

— Армия, зптем полиция. Корея, потом два года ни туда ни сюда, наконец взяли в участок.

— Сразу отдел убийств?

— В отдел убийств я попал через шесть лет. — Локхарт прищурился на дорогу. — В Чикаго в отдел убийств не приходят. Туда попадают, когда становится очевидно, что человек не годится больше никуда.

— Почему вы ушли оттуда в Бюро?

Он подумал.

— Потому что в шестьдесят пятом я вел дело, где подозреваемым проходил муж двоюродной сестры одного человека из мэрии. — Локхарт говорил без выражения. — Дело у меня забрали в четверг, а в понедельник объяснили, что забрали для пользы дела. Через два месяца оно закрылось за отсутствием состава.

— И что дальше?

— Я понял, что в этом отделе мне делать нечего.

Мы остановились на заправке под Хейгерстауном.

Пока заливали бак, Локхарт сходил внутрь и вернулся с двумя стаканами кофе и с пачкой сдобного печенья в целлофане. Кофе оказался жидким и слишком сладким, но пришлось его пить, потому что до Питтсбурга оставалось еще три часа.

За Хейгерстауном начались горы, дорога пошла вверх, потом вниз, опять вверх, с длинными поворотами по склонам, «Форд» на подъемах начал заметно терять скорость.

— Про судно расскажите, — сказал Локхарт, когда мы вышли на прямую. — Коротко.

— Так не получится. Там сорок человек девятнадцать часов сидели в трюме.

— Тогда расскажите ту часть, где вам повезло.

Я посмотрел на него.

— Вы хотите услышать, как мне повезло?

— Я хочу услышать, было ли там так, что вам повезло. — Локхарт пожал плечами. — В любом деле оно есть. Я не считаю это упреком, я считаю это фактом. Вопрос в том, признает его человек или делает вид, что все случилось в его гениальной голове.