У тебя нет выбора (СИ), стр. 110

И что я давно в него влюбилась без памяти.

— Сереж…, — заломила я руки, не зная, с чего начать. И как.

— Поедешь с нами? — спросил он, а я едва ли в обморок не сваркнулась, хватаясь за обезумевшее от облегчения сердце.

— Поеду, — тут же кивнула я и улыбнулась.

— Почему? — пристально уставился он на меня в ожидании моего ответа. А я не смогла его так подвести. Я должна была учиться брать от этой жизни всё.

Все. Что. Хочу!

— Потому что ты мне нужен, Сережа.

Да. Именно так!

Глава 48 – Ласковый и нежный зверь

Сергей

Настя меня не простила. Я четко видел это в ее васильковых глазах. Точно так же, как и все ее многогранные чувства ко мне, с которыми она наконец-то примирилась. И я бы оставил все как есть, если бы банально и позорно не боялся ее потерять, понимая совершенно оправданно, что однажды одна только вот эта маленькая трещина может вырасти до бесконечной пропасти между нами.

Я не хотел заводить этот разговор, но понимал, что он нам обоим очень нужен.

И лучшего момента было не найти, чем сейчас, когда мы с ней разморено валялись на лежаке на берегу Тихого океана. Теплые воды крошечных островов Маулити, успокаивающе шептали мне, что все будет хорошо. А сама Настя нежно улыбалась, водя своей крошечной ладошкой по моей спине.

А мне хотелось только одного — чтобы так было всегда.

А значит, мы должны были расставить все точки на i.

Сейчас.

— Я хочу, чтобы ты знала, что я не хотел тогда разводиться с тобой. Но так было нужно — отпустить тебя, — ступая по горячим углям, медленно пошел я к ней навстречу, а она ко мне, заставляя меня еще раз понять, почему я выбрал именно эту девушку, чтобы подарить ей свое грешное сердце.

— Иначе бы ничего не получилось, — кивнула она, но отвела взгляд.

— Да.

— И ты знал, что так будет? Со мной… — мазнула она по мне смущенным, но болезненным взглядом, а я подхватил ее ладошку и переплел наши пальцы, даря ей свое тепло и чувства, как она мелко дрожит.

Моя Настя.

Моя маленькая, но такая храбрая девочка.

— Надеялся.

— Сереж… — она закатила глаза.

— Что ты хочешь услышать? — поцеловал я ее в запястье.

— Правду…

Я зажмурился. Стало так страшно, как в детстве, когда мама могла рассмеяться над рисунком, который я старательно рисовал ей несколько дней кряду, а она его так и не оценила по достоинству. Но тут же выдохнул, понимая, что выбрал себе совсем другую девушку, чтобы раскрыть ей свою черную и изъеденную червями вседозволенности душу. Настя не была холодной и равнодушной сукой.

Она была ангелом, что снизошла до такого грешника, как я.

— Правда уродлива, Настя.

— Ну и что?

Я грустно усмехнулся. А затем спустил курок.

— Я прекрасно понимал, что один ужасный проступок рано или поздно, но померкнет на фоне остальных хороших. Затрется. Обесцветится. И ты наконец-то начнешь скучать по тому Сергею, что хотел для тебя только самого лучшего. Я поставил, но не на зеро. Я помнил, как хорошо нам было вместе, в минуты близости. Я знал, что этого будет достаточно, чтобы ты...

— Начала скучать по тебе? — подхватила она мою мысль.

— Да...

— Я прошла через ад. Сереж, — прикусила она нижнюю губу и стиснула моё запястье, смотря на меня так пристально и напряжённо, что меня пробрало током до самого основания. Мне было её жаль. Но...

Я не буду врать. Я бы пропустил нас через этот жизненный шредер снова, снова и снова. Только чтобы мы оказались здесь — в этой точке невозврата, когда были оба готовы говорить честно.

— Прости, Настя.

— Это так страшно, знаешь?

— Нет..., — покачал я головой, — я этого не знаю.

Я научился отключать эмпатию там, где результат был важнее морали, правил и законов. Иначе мы бы не лежали здесь, на островах Французской Полинезии. Я бы въебывал на заводе в две смены, чтобы заплатить ипотеку за малоприятную друшку, где-нибудь в Чертаново, и чтобы купить красную икру на Новогодний стол.

И нет, я не собирался извиняться за то, что выбрал жить по своим собственным правилам. Потому что только поэтому у меня было все, что я хотел.

И мне за это не было стыдно.

— Да, я давно уже это поняла, — кивнула она, — и эта твоя особенность, в конечном счете, и заворожила меня. И я все начала видеть иначе — твоими глазами. С той недостижимой высоты, что ты глядишь на мир, Сережа. И вдруг стало так все предельно ясно, до кристальной чистоты. И твоя, казалось бы, аморальная мораль перестала меня пугать. Я поняла, что она просто была другой.

— Какая?

Она пожала плечами. Грустно улыбнулась. А затем, устремив взгляд на тающий за горизонтом диск солнца, продолжила говорить:

— Знаешь, раньше, до тебя, я об этом совсем не задумывалась. Мой жизнью правил свод законов, который просто кто-то придумал и решил, что его нужно соблюдать. Что вот так — это правильно. А вот так — неправильно. Я читала где-то там, в новостях, что продажному политику за растрату миллиардов дали условный срок и небольшой штраф, а просто обывателя за кражу жалкой продуктовой корзины — три года зоны. И я думала, что есть во всем этом какие-то подводные камни и на самом деле все справедливо, просто я не знаю всех нюансов.

Она покачала головой, усмехнулась невесело, а затем посмотрела на меня с такой нежностью, что мне стало неловко, и продолжила:

— Я тогда, Сережа, не думала, что справедливость заканчивается ровно там, где начинаются личные интересы и безграничная власть. Но теперь я понимаю: можно сколько угодно кудахтать о законах и правилах, да только они разобьются о чужие возможности просто потому, что ничего не стоят.

— Ты действительно так думаешь? — поцеловал я кончики ее пальцев.

— Да. Я буду наивной дурой, если буду продолжать верить в то, что закон превыше всего. Нет, этим миром правит вовсе не он. И теперь мы оба это знаем. Да и давай будем говорить прямо: «доброе» правило о равенстве, честности и чести придумали слабые и никчемные людишки, чтобы сдерживать сильных.

В яблочко!

Я улыбнулся, но ничего не ответил. Просто смотрел на нее и надеялся, что она выше предрассудков. А это значит, что я могу полюбить ее еще сильнее, чем это есть сейчас. Да, наверное, в таком случае, я просто окончательно свихнусь от чувств, но...

Настя и так была лучшей девушкой, что я встречал в своей жизни. А теперь она уверенно взбиралась на недостижимый пьедестал.

— Сережа...

— М-м?

— Я все понимаю, но не смогу больше через это пройти, — она всхлипнула, и глаза ее стремительно набухли слезами. И мне стало так больно за нее. За ее поломанный внутренний мир, за истерзанные нервы и такое позднее взросление, где нужно было просто понять и принять тот факт, что наша жизнь — это не сладкий покор.

— Больше никогда.

— Обещаешь? — в ответ я потянул Настю на себя и обнял ее крепко-крепко.

Мы какое-то время просто лежали так с ней и смотрели на закат. Рядом в гамаке сопела Кира, уморенная солнцем и соленой водой. А я продолжал гладить стройное тело Насти, чувствуя потребность высказать ей все:

— Кто-то скажет, что то, что я испытываю к тебе, это не любовь. Что так не любят. Что это лишь одержимость и она не имеет ничего общего с настоящими чувствами. Но кто это решил? Кто придумал, что есть чувства правильные, а есть неправильные? Те упоротые моралисты, что с пеной у рта орут о чести и долге, а потом годами живут «ради детей и потому что им некуда уйти»? Я не обеляю свои поступки, но что это, если не насилие над собой? Ах, оно же совершается с хорошим умыслом! А я чем хуже? Я тоже хотел для тебя самого лучшего, потому и лишил выбора. Потому что знал: тебе быть со мной понравится намного больше, чем без меня.

— Сереж...

— Я, бесспорно, не добрый самаритянин, Настя. Но давай честно — я тебя уже не отпущу. Никогда. Потому что ты принадлежишь мне. А я — тебе. Вот такая у меня любовь: я брошу к твоим ногам весь мир и, если нужно, перетру его до основания, лишь бы ты улыбалась и никогда больше не плакала. Я дам тебе все. Все! Кроме свободы.