"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 644
– Украли?
– Видимо. Никто так и не понял, что произошло. Охранник говорил, что после смерти Алины около входа ошивался какой-то парень со шрамом на лице. По словам папы, он хорошо запомнил это, потому что мама только и говорила что об этом человеке: какие-то странные теории строила – якобы Алина попала в секту, этот юноша оттуда, и во всех бедах виноваты сектанты. Но шло время, и мама успокоилась. Теперь же дома действует негласное табу на эту тему.
Женя вышла из квартиры Кристины, на автопилоте дошла до метро и села в вагон. Она все делала машинально. Даже дорогу переходила на зеленый свет не потому, что так надо, а потому, что просто повезло.
Ей хотелось орать, но она молчала. Хотелось плакать, но ни один мускул не дрогнул на окаменелом лице. История тети не просто выбила почву из-под ног, она убила внутри весь свет и всю надежду на лучшее.
Пока Женя ехала к Арсению, раз за разом прокручивала в голове вопрос Кристины, который та задала уже в коридоре: «Почему эта картина выбрала именно нашу семью?» Кузина говорила о холсте с красками, как о живом человеке. И если раньше Женя бы ее поправила, попросила не нести ерунду, не фантазировать, то в этот раз она лишь тихо ответила: «Я не знаю».
Я не знаю.
Всего одного крохотное словосочетание, которое было настоящей всепоглощающей трагедией.
– Как хорошо, что мы забрали картину от Киры, – прошептала Женя, поднимаясь на эскалаторе. Она вспоминала о финале жизни тети и не могла поверить, что ее сестру могло ожидать что-то подобное. История будто повторялась…
Грудь сдавило – Женя вспомнила рассказ Марселя об одной из обладательниц картин и слухи о разгульном образе жизни Скарабея в начале двадцатого века. Не только Алина и Кира хотели уничтожить «Глаза». История знала как минимум еще один подобный случай – дочь британского предпринимателя, которая начала заниматься творчеством сразу после того, как у нее появилась картина. Она хотела спрыгнуть с моста в реку вместе с холстом, но в последний момент передумала и оставила шедевр на земле.
«Кира тоже спасла холст в последнюю секунду. Как, вероятно, и Алина», – ужаснулась Женя.
Когда она выходила из метро, телефон пиликнул новым уведомлением. Немного поколебавшись, Женя смахнула заставку и обомлела. Ей пришло сообщение на электронную почту. Как она могла забыть… Завтра – открытие выставки, о которой она грезила последние несколько месяцев.
Волнение коснулось сердца. Женя вздохнула, вновь заблокировала телефон и убрала его в шопер. Она шла медленно, не разбирая дороги. Ее толкали прохожие, сигналили машины, когда она ступала по зебре на пешеходный красный. Облаяла собака. Она наступила на чье-то упавшее мороженое.
Женя приоткрыла дверь с вывеской «Частная галерея Роберта Абдулова» и заглянула внутрь, чтобы посмотреть, на месте ли ее друг. Тот действительно был на месте.
Арсений стоял за стойкой администратора и улыбался клиенту. Только этот клиент – очень стройная блондинка – держал его за руку. От девушки веяло легкостью. Она что-то говорила, а Арсений, глядя на нее с любовью, улыбался. Потом девушка в ярком летнем сарафане что-то сказала, и он заливисто рассмеялся. При Жене он никогда так не смеялся. В последнее время он всегда был хмурый и задумчивый, язвил и порой отвечал невпопад, лишь бы от него отстали. А тут – улыбался во все тридцать два.
Женя не двигалась. В тот момент ее поразила не сама ситуация за стойкой администратора, а собственная реакция на нее. Ей вдруг показалось, что она ревнует лучшего друга; человека, к которому, как она себя уверяла, никогда и ничего не чувствовала, кроме сестринской любви.
Женя так и выглядывала из-за двери, пока Арсений ее не заметил. Улыбка сначала сползла с его лица – молодой человек удивился, но позже его губ вновь коснулось счастье. Арсений приглашающе махнул рукой.
– Привет, Женёк, – улыбнулся он, но, заметив Женино состояние, слегка нахмурился. – Заходи, не стой в проходе.
Как и обычно, Арс был в элегантном черном костюме.
Женя скользнула в галерею. Потрепанная и уставшая, в рваных джинсах, темно-зеленой футболке, с помятой прической и с минимумом косметики на лице, самой себе она казалась плесенью рядом с девицей-фиалкой, будто только что распустившейся.
– Добрый день, – промурлыкала «фиалка».
– Здравствуйте, – ответила Женя. – Арс, я, наверное, не очень вовремя, да? Зайду позже.
Женя уже хотела было развернуться и выбежать прочь из галереи, чтобы не смущать пару, но вдруг «фиалка» остановила ее:
– Все нормально, я уже ухожу. Простите, Арсений, что украла ваше время. Не могу выразить всю благодарность. Вы не представляете, как давно я искала эту картину! Спасибо, что нашли ее для меня!
– Рад служить, Снежана. Обращайтесь, – ответил Арсений и услужливо поклонился.
В этот момент телефон клиентки завибрировал от входящего звонка.
– Ну, мне пора. До встречи, – махнула рукой «фиалка» по имени Снежана и ушла.
Женя и Арсений проследили за ней, и, когда дверь закрылась, молодой человек спросил:
– Что ты узнала? На тебе лица нет…
Женя дернулась, будто проснулась ото сна, и кивнула.
– Роберт уехал, мы в галерее одни, так что можешь рассказывать прям тут.
Женя подошла к широкому подоконнику и села на него. Арсений опустился рядом.
– Кажется, мы вляпались во что-то очень темное.
Этими словами Женя начала рассказ о картине, чье величие было несравнимо с теми холстами, что висели в галерее. Она говорила медленно, пытаясь передать в точности каждое слово, которое пару часов назад услышала от Кристины. И когда закончила, сильно удивилась – она и не думала, что так безошибочно сможет передать все, что узнала. Замолчав, Женя взглянула на Арсения – до этого смотрела куда угодно, но только не на него. Друг облокотился на подоконник и не моргая глядел наверх, как загипнотизированный. Сначала Женя хотела что-то спросить, но проследила за его взглядом и снова наткнулась на фразу:
«В нашем деле товар чаще всего привлекает любителей не своими подлинными достоинствами, а редкостью и особенно ореолом тайны, окружающей его».
– И ведь снова не поспоришь с этим великим изречением, – наконец нарушил тишину Арсений.
– Что нам теперь делать?
– Нужно поговорить с египтологом. Эта картина явно как-то связана с Древним Египтом. Тем более дедушка Калверта был поклонником этой страны и ее культуры. Пока я не могу понять, кто такая Дебра, поэтому распутываю клубок истории именно Телфордов. Кажется, она невидимый член семьи. Член семьи, которого никто не знает.
– Ты не рассказывал, что работаешь с родословной Телфордов, – с легкой обидой заметила Женя.
– Потому что еще нечем делиться. Я почти ничего не узнал.
– Ты месяц с кем-то консультируешься. Неужели за все это время…
– Ладно, да, кое-что есть, ты права. Но лишь парочка документов из архива и несколько сканов из искусствоведческих журналов, – перебил Арсений. – Я только начал структурировать информацию, пытаться сложить историю рода Телфордов во что-то единое. Никто так и не удосужился написать биографию Калверта, поэтому приходится собирать инфу по крупицам и соединять ее. Пошли, дам тебе почитать первые наброски.
Арсений встал с подоконника и подошел к стойке администратора. Когда Женя оказалась рядом, он открыл свой ноутбук и отодвинул стул, приглашая ее присесть.
– Читай. Там не очень много, но лучше ты сама прочтешь, чем я буду пересказывать. – Он с заметным смущением улыбнулся. – И сильно не критикуй стиль моего письма. Это так, небольшое эссе.
Гарольд Телфорд, один из влиятельных английских торговцев картинами второй половины XIX в., родился 12 ноября 1846 г. в графстве Дарем в семье шахтера и гувернантки. В детстве чаще всего проводил время с матерью Мэри, которая обучала дочь местного промышленника Ричарда Вокса, дальнего родственника баронов Вокс из Херроудена.
Из-за работы матери Гарольд часто бывал в поместье семьи Вокс. Несмотря на небольшую фабрику по производству ковров, Ричард был любителем живописи и страстным коллекционером картин, поэтому с малых лет Телфорд учился чувствовать краски и читать линии на многочисленных холстах, развешанных по «замку», как называл поместье мальчик.
Поскольку он всегда был рядом с матерью, то часто общался с ее воспитанницей – мисс Памелой Вокс. Она была на год старше мальчика. Ей нравилось играть с Гарольдом, часто она называла его «младшим братом». Однако отец ругал ее за это. «Он тебе не брат», – настаивал мужчина.
Что до Гарольда, то он с каждым годом сильнее проникался картинами из коллекции Вокса. Будучи ребенком, он не мог понять, что его так пленяет в них. Но, глядя на работы прошлых веков, он будто растворялся; терял связь с реальностью; становился участником событий, изображенных на картинах. Холсты стали для него своеобразной «машиной времени», хотя, что это такое, он не знал – знаменитый роман Герберта Уэллса еще не вышел.
Примерно к девяти Гарольд мог спокойно отличать французское Возрождение от северного. Но многих больше всего поражала его «чуйка» на романтизм. Не все коллекционеры могли с первого взгляда понять, что перед ними, а маленький Телфорд спокойно отличал, давая себе на осмотр и размышления всего несколько минут.
Отправить Гарольда в хороший пансион родители не могли. Сперва его обучала мама, а потом он принялся поглощать знания из книг, которые находил в библиотеке Воксов. Миссис Вокс разрешила мальчику ходить везде, где только вздумается. Она видела, что он аккуратный ребенок, поэтому Гарольд мог открыть любую дверь поместья.
Чуткий, любознательный, сговорчивый, он не походил на обычных деревенских детей: в любой ситуации вел себя как джентльмен.
Много позже, уже открывая свою галерею в Париже, он сказал:
«Кем бы я стал, если бы моя дорогая мама не привела меня в мир благополучия и мир картин? Что со мной случилось бы, ходи я на работу с отцом в шахту? В лучшем случае я бы до старости добывал уголь, а в худшем – погиб бы в молодости при очередном взрыве газа в темном подземелье. Я бы не интересовался искусством, я бы не читал книг, я бы не познакомился со своей будущей женой, и никогда бы не почувствовал легкости в душе, и никогда… никогда бы не познал истинного счастья. Знаете, я думаю, что творчество, если это и не смысл жизни, то ее огромная часть. Пока рядом с вами произведения искусства, знайте, ваша жизнь не напрасна. Восхищаясь картинами Эль Греко, читая Цицерона, человек намного счастливее того, кто водит носом по строкам газет. Соглашусь, и в искусстве, и в прессе мы натыкаемся на страдания рода человеческого, но лучше смотреть на красоту, чем на уродство».