"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 554

Когда санитары начали убирать тела, Скела подошел к груде убитых мутантов. Его аналитический ум требовал ответов. Источник их безумия. Причина этой атаки.

Он присел на корточки рядом с телом того самого гуманоида с гребнем. Его сенсоры вышли на максимальную мощность. Он игнорировал внешние повреждения, сосредоточившись на остаточной магической сигнатуре. Он искал чужеродный импульс.

И нашел.

Крошечный, почти неразличимый след. Чужеродный код, вплетенный в дикую магию Пустошей. Он был искусственным. Техногенным. И он был до боли знаком Скеле.

Скела углубился в анализ, прослеживая сигнал до его источника. Это требовало титанической концентрации, отфильтровывания тысяч помех. Но он знал, что делал. Логика и паттерны были его стихией.

И он его вычислил.

Источником сигнала, этого насильственного безумия, была не сама Пустошь. Им была… база «Кронос». А если точнее — главный командный центр. Кабинет советника Смита.

Все пазлы сложились в единую, ужасающую картину. Внезапные «всплески нестабильности». Атаки мутантов, которые всегда совпадали по времени с какими-то экспериментами или запуском нового оборудования. Стратегия Смита — выжечь Пустоши дотла, истощить, выкачать все из этого мира и бросить его, словно пустую скорлупу.

Разработка месторождений кристаллов маны сводила мутантов с ума, провоцируя их на атаки. Пустошь защищалась от захватчиков. Они пришли сюда, чтобы убить этот мир, и мир защищал себя, как мог.

Скела медленно поднялся. Он смотрел на освещенные окна командного центра, где, как он знал, Смит сейчас наблюдает за результатами «успешной обороны».

Методы и цели Смита… Они не просто были ему не близки. Они были отвратительны. Его стратегия не оставляла шанса на выживание жителям Пустошей. Бессмысленная жестокость, прикрытая риторикой о порядке и прогрессе.

Он, Скела, орудие смерти, только что ощутил проблеск чего-то человеческого — единения, долга перед своими солдатами. А его создатель, человек, разжигал пламя безумия, обрекая на смерть и мутантов, и своих же людей, лишь для укрепления своей власти.

Тень Скелы удлинилась, накрывая собой груду мертвых тел. Но теперь это была не его тень. Это была тень Смита. И Скела поклялся себе, что больше не будет ее отбрасывать.

Глава 15. Возвращение героя

Алекс шел по выжженной, потрескавшейся земле, и его шаги были поразительно легки, почти бесшумны. Казалось, он не касался раскаленного докрасна песка, а скользил над ним, как мираж. Пыльный ветер, еще недавно резавший кожу как грубая наждачная бумага, теперь лишь обтекал его, лаская лицо и принося с собой целую какофонию тихих голосов — едва уловимый шепот перекати-поля, гонимым по равнине, сонное бормотание ящерицы, притаившейся в тени камня, тихий, почти музыкальный стон самой земли, теряющей последние соки под палящим солнцем.

Алекс изменился. Он ощущал себя переродившимся, закаленным в самом сердце мира. Его мозг, привыкший к постоянному, изматывающему внутреннему диалогу, к сомнениям, что грызли его изнутри, и страхам, что сковывали по ночам, теперь пребывал в состоянии ясного, безмятежного горного озера. Мысли текли плавно и обдуманно, каждая на своем месте. Цель, что вела его сквозь ад, не просто окрепла — она стала частью его дыхания, ритмом биения его сердца, самой структурой его ДНК. Он шел не потому, что должен был, и не потому, что его ждали. Он шел, потому что был единственным, кто мог. И это знание не было грузом ответственности, давящим на плечи. Оно было простым и неоспоримым фактом, таким же очевидным, как восход солнца на востоке.

Одинокая скала встала на горизонте, как гнилой, почерневший зуб, торчащий из иссохшей челюсти пустыни. Никакой зелени, никаких признаков жизни — лишь черный, изъеденный эрозией и временем камень, о который, казалось, можно было порезаться, просто взглянув на него. Но Алекс чувствовал его еще за много миль. Тонкий, едва уловимый гул, низкочастотная вибрация, исходившая из самого сердца скалы, поймать которую было возможно не ухом, а костями. Это был зов, и он был гораздо громче, настойчивее и требовательнее любого крика. Он вибрировал в крови, отзывался эхом в пустоте его преображенной души.

Вход в пещеру оказался узкой, почти незаметной расщелиной, которую в сумерках можно было бы принять за длинную тень, отброшенную уступом. Изнутри веяло влажной, каменной прохладой и пахло озоном, как после сильной грозы, чистым и резким запахом, выбивающимся из общей канвы пустынных ароматов пыли и гари. Алекс без тени колебаний шагнул во тьму, которая оказалась не абсолютной. Тоннель извивался, словно гигантская кишечная петля, уходя вглубь земли, и с каждым его шагом голубое, призрачное сияние впереди становилось все ярче, насыщеннее, наполняя пространство вокруг мерцающим, почти одушевленным светом. Стены пещеры, оказалось, были покрытыми странными кристаллическими образованиями, которые поглощали этот свет и отдавали его обратно, уже преломленным в тысячах крошечных граней.

И вот, пройдя последний изгиб, он оказался в гроте.

Дыхание перехватило, и на мгновение он забыл, как дышать. Он стоял на узком каменном выступе, на краю подземного озера, но это была не вода в привычном, человеческом понимании. Это был сам свет, сгустившийся до состояния текучей, жидкой плазмы. Огромный бассейн с кристально чистой, сияющей изнутри голубовато-белой субстанцией занимал почти все пространство гигантской пещеры. Своды грота уходили ввысь, теряясь в непроглядной темноте, и на них, словно звезды в ночном небе, переливались миллиарды крошечных кристаллов, отражая и умножая исходящее от Источника свечение, создавая иллюзию бесконечности. Тишина здесь была иной — не мертвой, как на поверхности, а насыщенной, густой, словно сама материя, сама реальность затаила дыхание в благоговейном трепете.

Алекс понял, что это и есть Источник. Не абстрактная легенда, не миф, пересказываемый у костров, а живой, дышащий, пульсирующий орган этого мира. И он, стоя на его краю, знал с абсолютной, не требующей доказательств уверенностью, что должен сделать.

Он сбросил с себя потрепанный, пропыленный плащ, оставив лишь легкие, прилипшие к телу одежды, и ступил в воду.

Первое ощущение было шоком, электрическим разрядом, прошедшим по каждой нервной окончании. Это не была ни теплота, ни холод. Все и сразу — вселенское всепроникающее ощущение, которое невозможно описать словами, доступными человеческому языку. Миллиард ледяных и огненных игл одновременно вонзились в кожу, в мышцы, в кости, в самое ядро его сознания. Он сделал еще шаг, оттолкнулся от дна и поплыл, и вода, свет, энергия — все это слилось воедино — сомкнулась над его головой.

Мир взорвался в калейдоскопе образов, звуков и чувств.

Он больше не был Алексом, телом, запертым в тленной плоти. Он был точкой зрения, парящей над бесконечным, бурлящим потоком информации. Он видел. Но не глазами, а всем своим существом, каждой клеткой своего перерождающегося естества.

Перед его внутренним взором проносились, сменяя друг друга с безумной скоростью, образы Пустоши. Он чувствовал отчаянную, упрямую борьбу кактуса за единственную каплю влаги где-то за десятки миль отсюда, слышал древний, покрытый пылью веков шепот песков, помнивших времена, когда здесь шумели изумрудные леса и текли полноводные реки. Он ощущал ладонью каждую новую трещину в иссохшей земле, спиной — шероховатость каждого камня, сердцем — отчаянную надежду каждой крупицы жизни, цеплявшейся за существование в этом суровом, но прекрасном мире. Это была безумная, оглушительная симфония бытия, и он был не слушателем, а ее частью, ее нотой.

Сквозь эту величественную, живую симфонию прорвался резкий, чужеродный диссонанс. Глухой, методичный, бездушный стук. Ритмичные, лишенные всякой эмоции удары, которые не имели ничего общего с естественным, диким пульсом земли. Это был звук машины. Звук болезни.

Его сознание, словно щупальце, потянулось на этот отравленный звук, скользнув по нитям энергии, связывавшим все в этом мире.