"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 534

Но расчетливость стаи, тот невидимый разум, что направлял их, взял верх над их смятением. Пока он рубил одну гиену пополам, отбиваясь щитом от другой, пытавшейся вцепиться ему в горло, третья, самая крупная и хитрая, которую он с первого взгляда принял за вожака, подобралась сбоку. Она двигалась бесшумно, прижимаясь к тенистой стене ущелья, ее пятнистая шкура сливалась с камнем, делая ее почти невидимой в полумраке. Алекс, ослепленный яростью и болью в растянутых мышцах, не увидел, как она сжалась для решающего прыжка, не успел среагировать на последнее, отчаянное движение. Острый, как бритва, коготь, покрытый липкой, маслянистой черной слизью, вонзился ему в бок, чуть выше бедра, проходя сквозь мышцы с ужасающей легкостью.

Боль была не просто ослепительной, а предательски пронизывающей. Будто в рану влили расплавленный свинец, который тут же начал разъедать все живое, расползаясь по нервным окончаниям леденящим огнем, парализуя волю. Яд. Не просто бактерии с зубов твари, а нечто синтезированное, созданное, чтобы калечить и убивать медленно и верно. Алекс с гортанным, полным агонии криком развернулся, игнорируя пронзивший его шквал боли, и ударил молотом по морде напавшей твари с такой силой, что раскроил ей череп до самого основания, выплеснув на скалы мозг, похожий на серую гниющую кашу. Но яд, коварный и быстрый, уже делал свое черное дело. Мир поплыл перед глазами, затянутый серой, мерцающей пеленой. Ноги, ставшие ватными, подкосились, и он, тяжело рухнув на одно колено, уперся щитом в землю, чтобы не упасть лицом в грязь, в эту кровавую грязь, которую он сам и создал. Собрав последние капли сил, выжатые из самого нутра, он добил последнего мутанта, швырнув в него сгустком воли свой топор, который, описав в воздухе сверкающую дугу, вонзился в грудь твари, а затем тут же рассыпался в груду ржавой, никому не нужной пыли, как и все, к чему прикасалась его сила — временное, иллюзорное, недолговечное.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной, давящей, полной. Ее нарушал лишь его собственный прерывистый, хриплый храп и тихий, жалобный предсмертный вой одной из гиен, затихающий с каждым вздохом, пока не смолк вовсе. Воздух, прежде наполненный рыком и скрежетом, теперь был густым и тяжелым от запаха крови, разорванных внутренностей и едкого яда. Алекс, тяжело дыша, прислонился спиной к шершавой, холодной скале и медленно, словно в замедленной съемке, скользнул по ней на землю. Рука, инстинктивно прижатая к ране, мгновенно стала мокрой, горячей и липкой от крови, сочащейся сквозь пальцы. Но это была не просто кровь — по жилам разливался тот самый леденящий огонь, искажая реальность, делая краски мира неестественно яркими, а звуки — приглушенными и далекими, будто доносящимися из-под толщи воды.

И тогда, сквозь набегающую волну беспамятства, сквозь пелену боли и отравления, он увидел его. В дальнем, самом темном конце ущелья, за грудами волосатых тел и едким, сладковатым запахом смерти, мерцал странный, необъяснимый зеленоватый свет. Он был теплым, живым, пульсирующим, невероятно притягательным в этом царстве смерти и серости. Он был похож на первый луч солнца в подземелье, на каплю чистой воды в пустыне. Он был полной противоположностью всему, что Алекс знал, всему, чем была Пустошь.

— Галлюцинация. Бред. Отравление, — попытался убедить себя Алекс, отчаянно цепляясь за остатки рассудка, за якорь реальности. Но свет не исчезал, не расплывался. Напротив, он рос, набирал силу, затягивая его угасающее сознание в свою успокаивающую, теплую пучину. Он чувствовал его зов на физическом уровне — как легкое, ласковое прикосновение к коже, как шепот в самой глубине души, обещание покоя и конца страданий.

Пустоши вокруг поплыли, заколебались и распались, как картина, написанная на воде. Вместо выжженной желто-серой пустыни, вместо скал, пропитанных смертью, перед его внутренним взором, ярким и отчетливым, раскинулся мир, которого не должно было существовать. Мир, о котором он знал лишь по полуистлевшим книгам и старым, желтым фотографиям, мир его снов и самых сокровенных, подавленных надежд. Буйная, изумрудная, сочная трава, поднимающаяся ему до колен, прохладная и упругая. Высокие, могучие деревья с темной корой и пышными кронами, тянущие свои ветви к чистому, бездонному голубому небу, по которому плыли пушистые белые облака. Он слышал — он действительно слышал! — шелест листвы на легком ветру и ликующий, разносящийся эхом хор птиц, настоящих птиц, а не пустошных воронов-падальщиков. Он слышал журчание чистой, прозрачной воды где-то рядом, настоящей воды, а не радиоактивной жижи из ржавых труб. Это был мир до титанов. Мир жизни, полной и цветущей, мир, украденный у Пустошей. Сердце его сжалось от щемящей, невыносимой боли утраты и в то же время от безумной, ослепительной надежды, что такое еще возможно вернуть.

И видение сменилось, перетекая одно в другое, как кадры старой киноленты. Теперь он снова видел Пустоши, знакомый до боли адский пейзаж, но на их фоне, посреди мертвых, потрескавшихся земель, сиял огромный, полупрозрачный, переливающийся всеми цветами радуги купол. Он был похож на мыльный пузырь размером с небоскреб, но прочный, вечный, сияющий неземным, внутренним светом. Сквозь его, мерцающую оболочку Алекс снова увидел ту самую зелень, те самые реки и леса, тот самый рай, увиденный мгновением раньше. Оазис. Утопия. Миф, оказавшийся явью. Сердце его заколотилось в груди, сжимаясь в тисках невыносимой боли от раны и этой невероятной, почти кощунственной надежды. Найти это место, превратить все пустоши в похожий Оазис.

И тогда, поверх всего: боли, видений и надежды, он услышал Зов. Не звук, доносящийся до ушей, а вибрацию, идущую из самой глубины его существа, из каждой клетки его тела. Тихий, настойчивый, властный и в то же время бесконечно родной, как голос матери. Кто-то звал его по имени, беззвучно, но ясно, заставляя каждое нервное окончание отзываться на эту безмолвную музыку. Он звал его домой. В то место, где ему больше не придется быть чудовищем, чтобы выжить. В то место, где раны заживают, а яды теряют свою силу.

«Источник», — прошептало что-то в самых потаенных уголках его разума, и это слово отозвалось эхом во всей его душе, наполнив ее новым, незнакомым смыслом.

Это был зов Источника. Той самой легенды, сказки для потерявших надежду, утешения для обреченных, которую он всегда считал красивой, но опасной иллюзией, уловкой для слабаков. Теперь он знал — это была правда. Единственная правда, которая имела значение.

Алекс, истекая кровью и ядом, с телом, пронзенным болью, из последних сил, дрожащей рукой потянулся к сияющему куполу, к этому миражу, ставшему реальнее всего, что его окружало. Его пальцы, залитые собственной кровью, вытянулись в немом отчаянном жесте, преодолевая расстояние, которого на самом деле не существовало. Казалось, еще дюйм, еще одно крошечное усилие — и он коснется этого света, почувствует его животворное тепло на своей израненной коже, очистится, исцелится, смоет с себя всю грязь и боль Пустошей…

Но тьма, холодная, безжалостная и густая, как смола, накрыла его с головой, не дав сделать этот последний, отчаянный бросок. Она вползла в его сознание, затушила сияние купола, заглушила зов. Сознание угасло, как перегоревшая лампочка, и он погрузился в бездонную, беззвездную пустоту, унося с собой в небытие единственный якорь — незабываемый, жгучий образ зеленого рая и эхо зова, который уже нельзя было игнорировать. Зова, который менял все. Теперь у него была не просто цель выжить. У него была цель жить.

Глава 6. Под куполом жизни

Боль вернулась к нему первой. Глухая, ноющая, разлитая по всему телу, словно его долго и методично перемалывали в гигантских жерновах. Каждая мышца кричала о перенапряжении, каждый сустав ныл от усталости, а в висках стучал тяжелый молот отголосков яда. Затем пришло воспоминание. Не линейное, а обрушившееся каскадом чувственных кошмаров: вспышка боли в шее, холодящий ужас, предательски знакомый запах пота и металла и всепоглощающая, густая, как смоль, тьма, в которую он провалился, чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы.