"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 406
— Почему спишутся? - заинтересовался дед.
Даже вздыхать перестал, почуял выгодную сделку с ангельской торговой палатой. Я поправила ему воротничок на рубашке, ослабила галстук и смахнула седой волосок с лацкана серого пиджака.
«Модный у меня дедуля и прежде пижоном был!»
Начала спокойно рассказывать, ну – словно сказочку на ночь капризному малышу.
— Илья Зарубин хочет вернуть в Заболотье производство российского фарфора. Отечественным брэндом московские магазины заполнить и выпустить серию статуэток в народном стиле. Разве на такое благородное дело можно жмотиться? Ты же у нас всегда был первый патриот.
— Я? - искренне изумился дед.
— А кто с дядей Гришей Кочневым спорил, что прокаченная «Волга» даст фору любой иномарке? Я всю ваши разговоры помню, хоть сама тогда ходила под стол пешком. А как мы на речке рыбу удили, забыл? Я ноги промочила, тебя баба Шура потом устроила нагоняй.
— Как проводили-то ее? – еле слышно, одними губами прошамкал дед.
— Достойно, деда, достойно... О тебе были последние слова и думы.
Темно за окном, слышны отдаленные громовые раскаты, скоро до нас дойдет. Сумятица в голове, не могу толком ухватить ни одну тему, на два мира живу, на два времени. И там и там есть дорогие люди, хочется каждому порадеть, а в итоге ничего толком не добилась от дедушки.
Уперся на своем – с продажей завода обождать, а завтра намерен начать осмотр помещичьих имений, выставленных за долги на аукцион.
— Нет, Аленка! Ты меня не сманивай в новый век, мне и здесь неплохо живется. А закончить карьеру мечтаю настоящим русским барином. Возьму себе тихое село, будут мне бабы с утра молочко носить да поклоны бить, летом поспеет малина и крыжовник. Выйду в сад, наберу тарелку, ополосну у колодца и в рот… Эка благость! И ты у меня погости, внучка. Куда тебе торопиться?
— Мама волнуется.
— Вот разберусь с имением, отправлю тебя домой. Обожди!
— Правда? Через портал Ляпуновой? - без особого энтузиазма спросила я.
— Есть свои каналы, - впервые за вечер лукаво усмехнулся дед. – Съезди завтра со мной в Горностаевку, у тебя глаз молодой, может, какие изъяны скорей заметишь. Цену тоже просят немалую.
Я даже с дивана подскочила, услыхав знакомое название.
— Неужели Горностаевка выставлена на торги? Быть не может, там же мой друг Перекатов сейчас загорает.
Дед открыл сафьяновый футляр, достал очки на цепочке, с хрустом развернул документ.
— Вот у меня и список имеется. Двадцать десятин земли, три сотни плодовых кустов, и главное, есть крыжовник. Поедешь со мной, Алена?
— Конечно, дедуля! – с грустной улыбкой сказала я. - Такое название чудесное – «Горностаевка», надо посмотреть.
Полночи бушевала над Зарайском злая гроза. Полночи трепал местные сады порывистый ветер и лупил дождь. Я мало спала, пыталась представить, чем сейчас занят товарищ Зарубин, вздрагивала от каждого стука в окно и двери.
Ждала... ждала... Только душу вымотала напрасно. А утром сели мы в прекрасный дедов экипаж. На козлах Архип с Антонио - и покатили Горностаевку изучать, будто и не было у меня позади приключений в Жуковке, Заболотье и Красногорке.
* * *
На постоялом дворе Матвея Калашникова остановись мы дать отдыха лошадям и сами вошли в избу, привлеченные запахами горячей сдобы. Оказывается, в подвале была оборудована пекарня, где полуголые от жары молодцы месили тесто и орудовали лопатами для посадки хлебов.
Кроме ржаных караваев для состоятельных покупателей пекли пышные калачи из белой муки, баранки и сайки. Дедушка возжелал попробовать продукцию и купил калачей на всю нашу кампанию. По форме они были похожи на замки с круглой дужкой. Я самый маленький выбрала, тепленький, села на лавочке во дворе, завернула край в бумажку, начала есть.
Смотрю, тянется с дороги процессия странников-богомольцев, впереди старики в длинных неподпоясанных рубахах, дальше изможденные женщины с детьми на закорках. Слепцов мальчики ведут или лохматенькие мелкие собачонки, вот нищие у забора расселись, милостыню просят. Я пригляделась - лица изрыты оспой, на худых руках синяки и ссадины.
По приказу Калашникова вынесли из избы мешок сухарей из неудавшегося хлеба, старики набрали из колодца воды, стали размачивать ржаные корочки в кружках. Мелко крестились перед едой, прикрыв веки, шептали благодарственную молитву. Не забывали и собак покормить. Потом затянули песню, радуясь отдыху, сытости и хорошей погоде.
Дедушка послал Антонио раздать странникам по копеечке, сам сидел за столом у окна, угощался сладким чаем, а я заслушалась песен, не заметила, как доела свой калач. Слышу, рядом Архип тихонько смеется.
— Дошли, знать, до ручки, Алена Дмитриевна!
— Что такое? – встрепенулась я.
— На улице дужки-то калачей господа не едят, птицам крошат или бедным отдают.
— Простите, не поняла… - смотрю на кусочек хлеба в бумажке, Архип улыбается в усы, дальше поясняет:
— Калачи обычно с телег или лотков на улице продают, вот народ почище и брезгует ручки есть, которые прежде немытыми руками держал. Собакам бросает или нищим сует. А кто по нужде съест весь калач, про того и говорят – дошел, мол, до ручки.
— А-а-а… теперь буду знать.
И демонстративно сунула в рот последний хрустящий кусок калача. И распорядилась старикам у дороги белого хлеба купить. А потом подсела к ним слушать загадки, которыми они забавляли босоногих ребятишек.
Режут меня, вяжут меня,
бьют нещадно, колесуют меня;
Огонь и воду пройду, а
конец мой – нож да зубы.
Ух, думаю, страсти какие! Не успела сообразить, а ребята уже кричат: «Хлеб! Хлеб!»
Или вот, например, ни за что бы сама не догадалась.
В брюхе – баня,
В носу - решето,
На голове – пупок,
Рука – всего одна,
И та на спине.
Подмигиваю Архипу, ты, мол, знаешь? Пожимает плечами, конфузиться, затылок скребет, а малые пошушукались и кричат: «Чайник!»
— Откуда же вы бредете, граждане? – участливо спрашиваю я.
— Были в Красногорском монастыре, кланялись иконе Божьей Матери Чадозаступнице.
Ёкнуло у меня сердечко, вспомнились горячие ласки Зарубина, веселый шепот на берегу, вздохи вечернего ветра в ивах. Сорвалась с места, начала спутников тормошить.
— Не пора ли нам ехать, дедушка?
— И то верно!
Но спустя десять верст у нас захромала гнедая, пришлось делать привал на почтовой станции и там же заночевать. Впрочем, какой сон… Под скрипучей железной кроватью шуршали мыши или домовые, за дощатой стеной слышны были грубые мужские голоса – земские инспектора не то в карты играли, не то спорили о судьбах отечественного образования на селе.
В полночь со двора раздался пьяный рык и злобный собачий лай, потом смолкло все, и до рассвета я сумела забыться. Ванна приснилась. Нормальная такая белоснежная городская ванна с душем, выхожу я оттуда в чем мать родила, открываю в кухне двухкамерный холодильник (система no frost ), достаю брикет сливочного пломбира «Из Кореневки», поливаю его малиновым вареньем…
И тут холодильник начинает фальшиво петь итальянскую арию. Я в панике просыпаюсь и напрягаю слух, а после выглядываю в засиженное мухами оконце. Ну, точно! Во дворе на сене Антонио обнимает деваху с растрепанными рыжими косами. Чего-то ей лопочет по-своему, шарит смуглыми пальцами у ворота пестрого платья, а та голову запрокинула назад, дышит часто, вижу только, как шары грудей в разные стороны разошлись и подрагивают словно желе.
«Лифчик бы ей или корсет…»
На мгновение представила, что Зарубин меня скоро забудет и найдет себе такую же Дуняшу для милых забав. Физически стало тошно, от завтрака отказалась и на расспросы дедушки о здоровье отвечала скупо. Осталось Горностаевку пережить и тотчас в Москву!