"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 278

– Я хотела еще спросить об одном актере, ну… Фарбий Эдей – ему запрещено выступать в городе… как считаешь, цезарь сам подписывал тот указ или это работа местных властей, смотрящих за порядком…

– Мой тебе совет, дорогая Валия, забудь о жалких плебеях, с которыми прежде водила дружбу! Перед тобой открыты лучшие особняки Эсквилина и Палатина, стоит ли думать о грязной Субуре – родине всех мух Империи.

– Да, Субура – самый нищий и печальный район нашего славного города. Я слышала, там покупают и продают еще нерожденных детей, а любые ласки девушки или юноши можно получить за миску вареного гороха. Там плодится зараза и лучшие человеческие чувства – достоинство и сострадание тонут в пучине порока…

– Готовишься к выступлению перед Фурием? Браво! Император будет в восторге! А мне пора. Посоветуюсь с Лепидом насчет твоего питания.

Когда багровый полог с золотыми кистями опустился за сбежавшим Катоном, я сдернула с левой руки браслет и швырнула его вслед хитрому казначею. Те, кто вертят делами других народов и стран часто слепы и глухи к стонам собственных граждан, даже если последние задыхаются в гнилостном воздухе низины, расположенной между двух холмов, на которых блистают мрамором и позолотой особняки благородных Сенаторов.

Глава 40. Суровые будни

Сегодня я спасла жизнь незнакомому римлянину. Фурий уже хотел внести его имя в список проскрипций, то есть в число людей, объявленных вне закона, чье имущество подлежит конфискации. И подумать только за какую мелочь мог пострадать молодой модник!

Противный даже на вид осведомитель Рупилий сообщил Фурию, что некто Домиций Юлиан ходит точно в таких же сандалиях, как император, а от его волос за несколько шагов так же несет нардовым маслом. Заметив признаки бешенства на лице Фурия, я поспешила заступиться за патриция и даже оправдать его странные поступки.

– Послушай, Божественный, а вдруг этот честный квирит так тебя обожает, что хочет даже в мелочах на тебя походить, поэтому копирует обувь и благовония. Считаю, что Домицию нужно выказать снисходительное одобрение. Может, вообще заставить его трепетать, отправив подарок из дворца? Только представь, как он испугается, когда в ворота его дома постучат грозные преторианцы, да у него сердце запутается в нижних складках тоги!

А вместо смертельного приговора Домицию преподнесут личные сандалии императора, ну, выберешь, какие тебе немного жмут или давно надоели. Уверена, он водрузит их на алтарь и будет молиться проявлению твоей милости, словно дару с небес.

Фурий раздумывал пару минут, сосредоточенно морща лоб, потом высказал вполне здравое суждение, что после этой истории, пожалуй, полгорода станет подражать его манере одеваться.

Я немного растерялась, но великоумный Катон опять меня выручил, припомнив, что все в роду Домиция Юлиана почтительно относились к властям и ни разу не митинговали за Республику. В итоге Фурий смягчился, велел отправить пылкому юноше свою тунику и кожаные сандалии, бывшие на монаршей ноге всего пару раз.

А Катон распорядился приложить к подарку сопроводительное письмо, прочитав которое Домиций уж точно не осмелится более выходить в свет в наряде а-ля Император. И все останутся довольны. Кроме разве что мерзкого старикашки Рупилия.

Он мне не по душе, кланяется подобострастно, а в глазах таится злоба и презрение. Оказывается, Рупилий вместе с гвардейцами участвует в погромах неугодных императору римлян, как стервятник кормится остатками мяса несчастных жертв более крупного хищника.

Недавно я вслух прочла Фурию цитату из сочинения Плутарха: «Нет зверя более свирепого, чем человек со страстями, захвативший власть».

Мы отдыхали после обеда в покоях Марциллы, то есть в моих нынешних покоях и, кажется, все благоволило доброй беседе – в спальне царила благостная тишина, прерываемая лишь слабым бульканием воды в клепсидре, курильницы источали ароматы аравийских смол.

Растянувшись на софе с чашей фалернского столетней выдержки в руках, Фурий одобрил мою прическу – коса, завязанная в Аполлонов узел и украшенная огромными жемчужинами, напоминала драгоценную диадему. Затем цезарь посоветовал освоить модные сейчас в Риме белокурые парики из волос германских рабынь. Я осторожно заметила, что мне больше нравятся собственные длинные локоны, золотистые от хны и настоев шалфея.

Фурий лениво сжал мое тонкое запястье и мягко упрекнул за излишнюю худобу. Если на манер Катона заведет разговор о садовых сонях, я просто рассмеюсь. Но император принялся фантазировать на тему нашей ближайшей поездки в Байи.

– Асклепий наградил тебя слабым здоровьем, Валия. Надеюсь, свежий приморский воздух и сернистые источники принесут исцеление от нервных недугов. Гуляя вокруг нашей прекрасной виллы, мы станем любоваться тенистыми гротами и живописными утесами, отдыхать под раскидистыми платанами, вдыхать душистые запахи миртов и лавра. Я напишу новую поэму для тебя.

– Приму ее с благодарностью и восторгом.

Я равнодушно, будто заведенная кукла, но он был слишком занят своими мечтами и внимания не обратил на мое отчуждение.

Потом разговор зашел о будущем дворцовом приеме. Фурий хотел закатить нам грандиозную свадьбу, а средства на нее планировал заранее собрать с гостей, которых пригласят нас поздравить за месяц до главного торжества. Итак, через неделю мы будем праздновать что-то вроде помолвки, а само бракосочетание состоится в середине сентября. А как мы будем жить потом?

Я вспоминала о печальной участи некоторых жен римских императоров, и грудь сдавливали невидимые ледяные тиски. Нерон ударил беременную супругу в живот сапогом, и через два дня устроил ей пышные похороны, где обливался слезами и читал трогательные стихи. Калигула назначал себе новых жен почти каждый месяц. Любил забирать благородную невесту прямо из-под венца с почтенным римлянином.

Так, будучи однажды гостем на свадьбе знатных людей увез шестнадцатилетнюю красавицу чуть ли не с брачного ложа после совершения всех обрядов, а через три дня решил, что она слишком стыдлива и выгнал на улицу. И этого человека сограждане должны были почитать отцом народа?! Брр… Меня очень тревожит будущее. И не только мое.

С недавних пор мне стала сниться маленькая девочка. Она со слезами в голосе зовет меня в лабиринте дворцовых комнат, а я никак не могу отыскать к ней дорогу, путаюсь в шелковых покрывалах, падаю на мягкие ковры, натыкаюсь на груды плащей и солдатских щитов, а потом вижу постель под пурпурным балдахином. Залитую кровью постель. Но чья эта кровь и кто нанес разящий удар, неизвестно.

У меня был долгий доверительный разговор с лекарем Лепидом. Кажется, нет повода для беспокойства, но в голове вдруг возникла навязчивая идея о том, что я вполне могу ждать ребенка. Может, срок еще очень мал и симптомы нельзя четко диагностировать, тем более мы решили, что нельзя впутывать в это дело опытных акушерок.

Нам ни к чему сплетни. Лепид советует выждать еще какое-то время и заново меня осмотреть, а я холодею от одной лишь мысли, как воспримет эту новость Божественный жених.

Знаю, что придумала бы Мелина в такой ситуации, но меня мутит даже от мысли о возможности интимной связи с Фурием. К счастью, создается впечатление, что ему близость со мной тоже не нужна. Уверена, он по-своему любит меня как некий идеальный образ чувствительной, нежной девы. В память о сестре. А если начнет расти мой живот? Кем я стану выглядеть в глазах императора? И попробуй доказать, что он сам заставил меня отдаться солдату прямо на его глазах…

Бората я не видела уже давно. Кое-какие известия о нем мне приносит рабыня Ларта. Она дружит с женщиной, которая готовит еду для гвардейцев. У Бората все хорошо, на раны не жалуется, через пару дней после арены возобновил обычные тренировки гвардейцев с мечом и дротиками.