Его дочь, стр. 2

Я знаю, что выгляжу по‑идиотски, что‑то говорю невпопад. Эмма всхлипывает, потирая локоть.

– Чупа-чупс? Кока-колу? Шоколадное молоко?

Меня бросает в жар, хотя возле холодильника ужасно холодно. Лицо у Эммы посинело.

– Пойдем. – Я беру ее за руку. – Купим тебе что‑нибудь, чтобы ты успокоилась.

– Мне больно.

– Где? – Я снова приседаю перед ней.

Эмма шмыгает носом, прозрачные сопли стекают по подбородку на воротник куртки.

– Здесь.

– Можешь поднять руку?

– Да.

– Ничего страшного, просто ударилась. Дома помажем мазью, и все пройдет. Я сейчас возьму яйца и пойдем домой, к папе.

Эмма снова начинает плакать, и я не понимаю – от страха быть наказанной или от отчаяния, что она сейчас со мной, а не с отцом.

– Хочу пончик, – говорит она, шмыгает носом и вытирает его рукавом. Вижу, как сопли летят на мою куртку.

– Конечно. Пончик и гоголь-моголь на завтрак. Вкуснотища!

– Я не хочу яйца!

– Как скажешь.

Растерянно смотрю по сторонам, внезапно почувствовав такой холод, словно стою раздетая среди пакетов с молоком. Не выпуская руку Эммы, брожу между рядами: четыре раза прохожу мимо яиц, прежде чем замечаю их. В кондитерском отделе беру упаковку пончиков и снова хватаю Эмму за руку.

– Мне больно!

Какой‑то ребенок оборачивается, смотрит сначала на Эмму, потом на меня и бежит к матери: та, читая надпись на банке, сверлит меня взглядом из‑под очков.

Внезапная и сильная боль, словно пуля, рассекает мне лоб. На мгновение становится страшно, что я могу упасть посреди супермаркета.

Бросаю пончики и упаковку яиц на конвейерную ленту, достаю карту и расплачиваюсь, не глядя на кассиршу. Она протягивает мне чек, я вижу ее острые зеленые ногти.

– Что случилось?

Улыбка гаснет на лице Арно, когда Эмма бросается ему в объятия. Я вхожу следом, запыхавшись от подъема по лестнице.

– Что она натворила?

– Ничего я не натворила! – кричит Эмма.

– Все в порядке. – Я закрываю дверь.

Арно идет за мной на кухню, Эмма цепляется за его ноги, уткнув лицо в колени отца.

– Она хотела перейти улицу на красный свет, рядом пролетела машина. Ничего не случилось, она просто испугалась.

Арно отцепляет от себя Эмму:

– Ты пошла через дорогу на красный свет?

– Это она мне велела!

У меня кружится голова, и я прислоняюсь к кухонной столешнице. Доставая яйца, замечаю, что один угол упаковки мокрый: потом увижу, что три яйца разбиты.

Перевожу дыхание, пытаясь упорядочить картинки, мелькающие в голове.

– Мы дошли до Бродвея, светофор еще мигал для пешеходов, я думала, мы успеем перейти дорогу. Пока я ждала Эмму, загорелся красный. Я не видела, что приближается машина, а Эмма… в общем, какой‑то мужчина успел дернуть ее назад, она упала. Ничего серьезного. Просто испугалась.

Арно наклоняется, смотрит Эмме в глаза:

– Ты же знаешь, что нельзя переходить дорогу на красный свет.

– Она мне велела!

Провожу рукой по вспотевшему лбу, лицо горит, во рту кисло.

– Я не видела, что…

Да, я думала о своем; а машина, возможно, сорвалась с места, не дождавшись разрешающего сигнала светофора.

– Он гнал как сумасшедший, а я…

Арно гладит Эмму по голове, но она не смотрит в мою сторону.

Все из‑за глупой дразнилки. Она меня разозлила. Надо было ее передразнить: «Эй, хватит бубнить!» Ответить спокойно. Эмма вечно что‑то бормочет, даже «да» и «нет» произносит как вопрос. Нет, просто не обращать на нее внимания. Игнорировать. Следить за дорогой, убедиться, что светофор переключился. Эти машины, припаркованные вдоль тротуаров, хаос, шум поездов…

Я осталась стоять, я знаю точно. Да, я сказала, что мы переходим дорогу, но сама не двинулась с места.

– Пойдем, – говорит Арно Эмме, – посидим на диване, и все пройдет. – Ливия?

Я просто ждала, что она подойдет. Все так и было, говорю я себе, беря пончики со стола: я старалась не выпускать ее из виду. А потом время остановилось, замерло до той минуты, когда я, наклонившись над Эммой, спросила, не ушиблась ли она.

Я качаю головой, смотрю на Арно, а он смотрит на меня. В его глазах мелькает что‑то – суровость, подозрение – когда он пытается ободряюще улыбнуться. Теперь нужно позаботиться об Эмме, успокоить ее, остановить сотрясающие ее тело рыдания.

Я открываю пакет с пончиками, кладу один на тарелку. Иду в гостиную, сажусь рядом с Эммой:

– Вот, возьми.

Эмма молча смотрит на меня и ногой, все еще обутой в ботинок, отодвигает тарелку, роняя пончик на пол.

2

Вресторан Арно пришел с опозданием. Он извинился перед Эвелин и поздоровался с гостями. Кроме Эвелин, на этой вечеринке он не знал никого – как, впрочем, и я. Это был деловой ужин: странно, что Эвелин решила пригласить Арно, своего старого знакомого. А почему пошла я, уже не помню. Тот вечер мне запомнился: все были меж собой знакомы, болтали о чем‑то своем, вспоминали понятные только им истории, а я не знала, чем себя занять. Поэтому я сосредоточилась на Арно, который, как и я, чувствовал себя не в своей тарелке и молча ел. Жаль, что нас не посадили рядом. В приглушенном свете ресторана он не показался мне привлекательным. Скорее, в тот вечер нас связала общая участь: удел отверженных обладает характерной вибрацией, ее невозможно скрыть. То, что Арно красив, я замечу позже, совершенно для себя неожиданно.

Эвелин уже прилично выпила и наплевала на этикет, предоставив гостей самим себе. А гости, похоже, прекрасно проводили время: обменивались шутками, тарелками, телефонами, заказывали бутылку за бутылкой, как обычно делают подвыпившие американцы.

Время от времени я бросала взгляд на тот конец стола, где молча сидел Арно. «Рабочая встреча затянулась, – объяснял он Эвелин свое опоздание, – и пробок по дороге из Аптауна в ресторан было не избежать». Эвелин обожает это место, один из лучших ресторанов в Нижнем Ист-Сайде: изысканные черно-золотые тона, приглушенный свет, пафосная атмосфера нью-йоркских винных баров.

Время от времени я пыталась вклиниться в разговор, но мои соседи, похоже, так увлеклись беседой, что забыли обо всех правилах хорошего тона.

Арно и я встали первыми. Подхватив сумки, мы пробрались, перешагивая через ноги и пустые бутылки, к Эвелин, чтобы попрощаться и поблагодарить ее.

– Уже уходите?

Улыбаемся, у каждого наготове оправдание, и поневоле уходим вместе. Уже на улице мы знакомимся, и я переспрашиваю его имя:

– Как река в Италии?

– Да, как‑нибудь надо ее увидеть. Кстати, это армянское имя.

– Ты армянин?

– Мой дедушка. Я банальный американец с помесью разных кровей.

Я смеюсь; он забавный.

Арно вызывает такси, я смотрю расписание метро.

– До свидания! – Я собираюсь уходить.

– На метро в такое время?

– Время не слишком позднее.

Не позднее, но новость о женщине, которую безумец толкнул под поезд, еще свежа.

– Тебе куда?

– В Бруклин.

– В Бруклин куда именно? Мне в Коббл-Хилл.

– Мне дальше.

– Я тебя подвезу.

– Спасибо, не стоит.

– Почему же, нам по пути.

– Не хочу тебя утруждать.

– До Атлантик-авеню. Оттуда можешь на метро.

Я поддалась его уговорам, и мы стали ждать такси. Стоял теплый сентябрьский вечер, легкий ветерок приятно освежал кожу.

Из ресторана доносился приглушенный шум переместившейся к барной стойке вечеринки.

–Неплохая вечеринка.

– Да, вполне.

Потом мы посмеемся над этим. «Вечеринка была ужасной, дома я опустошил весь холодильник», – скажет Арно.

Как беглецы-сообщники, мы обмениваемся телефонами, на этом бы все и закончилось, если бы Арно, добравшись до Корт-стрит, не дал таксисту денег, чтобы тот отвез меня домой. Я протестую. Арно, улыбаясь, машет мне на прощание рукой.

На следующий день я напишу ему сообщение со словами благодарности, а он пригласит меня в ресторан.