В аду нам не рады, стр. 9

— Чуть уши не опухли, — сказал Стругацкий, туша окурок в мокром. — Никак не бросить, хоть ты сдохни. Можно мне ещё раз посмотреть на этот кубик?

— Да пожалуйста.

Стругацкий понянчил кубик, дивясь и приноравливаясь, поучился его подвешивать в воздухе, посмотрел сквозь кубик на свет, решил его не нюхать, поскрёб его ногтем, вернул капитану. Капитан закрутил кубик в воздухе волчком, налил ещё коньяка, на три пальца, а кубик поймал и спрятал в кобуру, а кобуру — в портфель окончательно.

— Раньше я его в планшетке таскал, — поведал он, — но было неудобно. Заказал вот кобуру. А в командировках — в портфель.

— Это осмий? — спросил Стругацкий и сам ответил: — Да какой там...

— Это вообще не металл. Он продувается насквозь.

— Серьёзно? Вот же, чертяка какой... — сказал Стругацкий, разбавляя. Пригубил. — Не расскажете, откуда он у вас?

Капитан поёрзал на стуле. Чертыхнулся.

— Да не имею я права... — сказал с досадой. Он рассказал бы Стругацкому всё, что знал, и откуда кубик, и почему он у него, капитана, и даже как они лупили с покойным шефом этот кубик кувалдой и что потом было — рассказал бы. И про лунные фотографии. И про спятившие «Москиты». Но с особенным желанием он рассказал бы брату Стругацкому про сусликов и про ефрейтора Хвостова.

Но.

— Угу… Ага… — сказал Стругацкий понимающе. — Интересно, — вдруг сказал он, — я подумал, а если его, чёрный кубик этот, подвесить над табуреткой крутящейся, знаете, как у пианистов, круглой, и начать поднимать сиденье, начнёт он... весить? И в какой момент... А в воде он тонет? — спросил он.

— Когда весит — тонет. Но воду не вытесняет. А когда невесомый... Тоже тонет, но по-другому.

Стругацкий покачал головой. Фыркнул. Подумал.

— Архимеду бы его, гада, подсунуть… — проговорил он мечтательно. — И вся наука к чертям свинячьим, а!

— А потом Ньютону. Вас бы ко мне в штат, Аркадий Натанович, — сказал капитан с приличной долей льствивости.

— Хых! — сказал Стругацкий. — Ладно. Вот ещё спрошу вас... Могу ли я рассудить так. Что в настоящее время где-то в СССР существует... э... подобное нашей Зоне место?

— Нет. То есть не существует. Прямо сейчас — нет.

Слово «пока» он всё-таки не произнёс, вывернулся на интонации. Оставил за кадром, висеть в воздухе, как кубик. И — разлил по третьей, и они выпили. На Стругацкого неотвратимо наступала сонливость. Не болезненная, не от выпитого, а здоровая, хорошая сонливость, славная, сытая. Он давно отвык, даже и забыл про неё, замечательную, возникающую от насыщенного общения с серьёзным человеком. Информация имеет и вес, и калории, и поднимать её очень тяжело, и переваривать очень затратно, и организм совеет, пресыщенный и довольный. А сегодняшняя, высококачественная и поразительная информация весит с коэффициентом... как этот кубик. Стругацкий зевнул, прикрывшись ладонью. Было так тихо тут, так хорошо. И стул удобный, и ничего не ноет, не болит. Почему ничего не болит?

— Инопланетяне, стало быть, существуют, Кирилл? — спросил он уже почти через силу. Прямо, значит, в лоб.

— Со всей ответственностью заявляю, что у меня нет достоверной информации об инопланетянах. У меня нет обломков летающих тарелок, трупов гуманоидов и киносъёмок марсианских треножников. То, что я вам показал, есть объект абсолютно неизвестного происхождения.

— Так. Объект. А какие-то влияния от него, ну, скажем, типа телепатического…

— Я не имею права ответить, — сразу же перебил его капитан. И тоже зевнул.

— Так, — сказал Стругацкий, ответный зевок давя с некоторой яростью. Всё-таки не дома. — А явления, — не объекты, значит, вроде вашего кубика, а — явления — имели всё-таки место где-то быть?

— Это государственная тайна, Аркадий Натанович. Серьёзно. Это только под расстрельную подписку. Но вы спрашивайте.

— Что ж, как Чернобыль, не дай бог?

— Не дай бог, — ответил капитан Кирилл.

— Это населённый район?

— Да, к сожалению.

— А эвакуировать его к чертям свинячьим начисто?

— Это невозможно. И это дико дорого. И это никак нельзя обосновать. Никому. Пока не рванёт. Или не лопнет. Я не знаю, что.

— А если этот кубик, значит, э?.. представить? — Стругацкий показал большим пальцем вверх.

— Будет ещё хуже. — Капитан опустил большой палец вниз. — И так, знаете ли... тяжело. Кому его предъявлять-то, змеиное молоко?! — сказал он истово. — Ну вы сами представьте! Министр обороны — и этот кубик...

— Отставить морочить мне голову... — сказал Стругацкий, покивав.

— Ещё хуже, Аркадий Натанович. Болтовня! И так уже чуть ли не качучу вашу пляшем, чтобы не утекло.

— Так. Понимаю... Понимаете, Кирилл, — сказал Стругацкий, доливая очередные два пальца коньяку тремя пальцами «тархуна». (В бутылке осталось на посошок, пожалуй.) — Задачку мне вы задали ого-го, в жизни таких, сами понимаете, у меня не было. Хотя... — Он что-то вспомнил, махнул рукой. — Ладно. Нас, конечно, и так особо одарённые читатели с Борисом Натановичем за пришельцев принимают. Но, похоже, к вам это не относится. — Тут капитан шумно вздохнул, возведя очи горе. — Полноте вам, полноте! — сказал Стругацкий сварливо. — Будем серьёзными, товарищ капитан Кирилл... Задачка интересная! Врать не буду, чувствую я себя сейчас прямо Горбовским, вставшим с одра. Это наш с Борькой, с Борисом Натановичем, герой такой. А вот наш Бромберг с его мероман... меморандумом... Наш-то Бромберг ведь помер от натуги, написавши этот ме-мо-рандум! Соображаете? Вот этого бы не хотелось мне. И с государством, опять же, связываться... Старенькие мы, дорогой вы мой Кирилл.

Капитан сглотнул с кончика языка «пр-роклятые годы» и сказал:

— Аркадий Натанович, я профессионально знаю и нашу фантастику, и мировую. Я знаю, кто такой Горбовский, и почему он встал с одра. Не надо объяснять про ваших героев. Изучение фантастики входит в мои служебные обязанности. Но...

— Так-так-так. Стоп! Вот за это надо выпить. За изучение фантастики в рамках служебных обязанностей, — сказал Стругацкий, развеселившись, как спичка вспыхнула. Они чокнулись и выпили. И на посошок ещё хватит. Полбанки на двоих держу нынче как старший лейтенант, мелькнуло в голове. Вообще ни в одном глазу. — О чём бишь я? Так. Ладно, государственная тайна, расстрел, это всё зола. Но вы хоть вообразите, с Борисом-то быть как! Тут нужна конкретика, понимаете?..

Вот тут капитан что-то хотел сказать, но остановил себя, и Стругацкий не заметил момента.

— ...Это же вы только представьте: вот так сесть, поехать в Ленинград и там убедить Борьку, что это я не свихнулся от пьянства на старости лет... Это, товарищ капитан, я вам доложу, похуже министра обороны — Борька... Ему кубик ваш показывать надо!.. Да! Отдельная это проблема — Борис Натанович. Имейте в виду — в Москву его притащить очень сложно. Придётся врать, а я не люблю ему врать.

— Ленинград не проблема, Аркадий Натанович. В Ленинграде найдётся такая же вот комната. Только без... спиралей на стене, да глобуса там нет. Коньяк будет. Врать не придётся. Кубик покажу.

— А! Это дело другое... Тут-то его снова инфаркт и хватит, — заметил Стругацкий задумчиво, наблюдая за пополняющимся бокалом. — Он же не я, он же учёный, он же вцепится в ваш чёрный кубик... Как вы его называете?

— «Чёрный кубик».

— Аг-га... Да он просто его вам не отдаст обратно!.. — Они выпили. — И, главное, Кирилл, это ведь дело не дня, не месяца, — такое нам сотворить. Такой вот, как вы выразились, «Меморандум». Мы уже вялые, мы своё-то еле тянем. Я, во всяком случае.

— Если вы согласитесь, я хочу очень ясно это выразить, это официальная работа, и сумму определите вы. Я очень платёжеспособен. Я, мать его перемать, до сих пор привыкнуть не могу, насколько я платёжеспособен, — добавил он, глядя внутрь себя.

Впечатлившись, Стругацкий, тем не менее, отмахнулся.

— Погодите. Послушайте же. Вам вот что понять надо, Кирилл. Да! Вы вот меня поразили, даже увлекли. Но вот я сейчас домой пойду, лягу на свой диван... Уже завтра мне всё это покажется…