Бесценная помощница для орка (СИ), стр. 17

Все его черты, только что смягченные утренним приветствием, моментально застыли в суровом, гранитном недоумении.

— Что это? — спросил он глухо.

Я растерялась, чувствуя, как радостное возбуждение в груди сменяется леденящей неловкостью.

— Я… не знаю. Только что принесли. Я думала…

Он быстрым, решительным шагом подошел ко мне, выхватил букет из моих ослабевших, внезапно одеревеневших пальцев и грубо, порылся в зелени. Его пальцы нашли маленькую, изящную кремовую карточку. Он пробежал ее глазами, и его лицо стало мрачнее.

— От Берча, — он произнес это имя с такой ледяной яростью, что мне стало физически холодно.

Карточка полетела на мой стол.

— Он пишет, что надеется продолжить вашу вчерашнюю… познавательную беседу, — Агак сделал паузу, и его темные глаза впились в меня. — Он вам нравится, Ларрин?

Вопрос прозвучал резко, неожиданно, почти грубо.

Я, оглушенная его реакцией и горьким разочарованием, что эти прекрасные цветы не от него, машинально, сама не понимая что делаю, кивнула.

Он замер на секунду, его глаза опасно сузились. Затем, не сказав больше ни слова, не дав мне ни шанса оправдаться, он развернулся и ушел в свой кабинет, громко хлопнув дверью.

Я оторопев смотрела на злосчастный букет, который буквально пару минут назад вызвал во мне такую радость, и не знала, что делать дальше.

Слезы выступили на глазах, горячие и обидные.

Я схватила злополучный букет, словно он был виноват во всем этом кошмаре, и, не зная, куда его деть, почти побежала по коридору, чувствуя на себе изумленные взгляды сотрудников.

В бухгалтерии на подоконнике стояла пустая стеклянная ваза. Я сунула в нее цветы, пробормотала что-то невнятное про «решила украсить отдел» и сбежала, оставив за спиной удивленное бормотание клерков.

Весь день Тмаш Агак был холоден, как айсберг, и официально вежлив. Он завалил меня работой — отчетами, которые нужно было переделать с нуля, срочными письмами, которые нужно было напечатать немедленно в трех экземплярах.

Казалось, он специально придумывал задачи, лишь бы не отпускать меня, задерживая допоздна в приемной.

Когда за окнами окончательно стемнело и город зажег свои огни, он вышел из кабинета, надевая цилиндр.

— Провожу вас, — бросил он без единой эмоции.

Мы ехали в гнетущем, давящем молчании. Он смотрел на дорогу, я — в свое отражение в темном стекле, чувствуя себя виноватой, хотя и не понимала, в чем именно моя вина.

Агак остановил автомобиль у моего подъезда и наконец повернулся ко мне. Его взгляд в полумраке салона был пристальным, изучающим.

— А где букет? — спросил он неожиданно, голос был ровным, но в нем чувствовалась опасная, звенящая тишина перед взрывом. — Нужно помочь донести? Вам стоит только попросить.

Я смутилась.

— Я… я оставила его в бухгалтерии, — призхналась я, глядя в свои сплетенные на коленях руки. — Там так обрадовались, все девушки… такие красивые цветы, жалко же было… Пусть стоит, радует людей. Я не думала… я не знала, от кого он, иначе бы не приняла, конечно же, ни за что…

Я сбивчиво оправдывалась, краснея до корней волос и чувствуя себя полной дурой. И вдруг я увидела это. Уголки его губ дрогнули в знакомой мне теплой улыбке. И глаза тоже потеплели.

Он ничего не сказал. Не стал комментировать мой лепет. Просто кивнул и вышел, чтобы открыть мне дверь.

А на следующее утро, в субботу, когда я наконец-то позволяла себе поспать подольше, наслаждаясь тишиной, в дверь настойчиво позвонили.

На пороге, сияя от сознания собственной важности, стоял уже другой курьер. В руках у него был не просто букет, а целый цветочный водопад. Ошеломляющая композиция из причудливых орхидей, строгих калл и еще каких-то незнакомых мне дивных цветов, от роскоши и аромата которых перехватывало дух.

Дрожащими от предвкушения руками я взяла маленькую, плотную карточку из толстого картона.

«Доброго утра, Ларрин. Завтра в шесть утра открываем новый маршрут. Ваше присутствие обязательно. Т. А.»

К карточке были приколоты два изящных билета на первый рейс нового дирижабля «Аржан».

Я прислонилась к косяку двери, не в силах вымолвить ни слова, прижимая карточку к груди, где сердце готово было выпрыгнуть от переполнявших его чувств.

Весь вчерашний холод, вся неловкость и обида растаяли без следа, сменившись сладким, головокружительным теплом.

21. Катастрофа

Субботнее утро было до неприличия идеальным. Небо — синее, прозрачное, вымытое до хрустального блеска.

У причальной мачты покачивался «Аржан», не исполинский левиафан для океанских перелетов, а изящный, стремительный альбатрос, созданный для горных маршрутов. Его обшивка сияла под первыми лучами солнца, а на борту царило приподнятое оживление первых пассажиров.

Я стояла чуть в стороне, наблюдая, как Тмаш отдает последние распоряжения команде. Серьезный капитан, да и весь экипаж внимательно его слушали. Было заметно, как его уважают все в его кампании.

Я невольно залюбовалась его мощной фигурой, облаченной в строгий костюм для полета. Он казался мне сейчас воплощением уверенности и контроля.

Мысли восторженные уносили меня куда-то совершенно далеко от рабочего настроя. Снова ноздри щекотал аромат цветов, что он мне прислал, а сердце трепетало и пело чувственным контральто о первой настоящей влюбленности.

Ах, как же громко оно сейчас пело.

Когда его взгляд скользнул по мне, а в темных глазах мелькнуло нечто иное, чем я привыкла видеть — не деловая собранность, а горячее ожидание и обещание чего-то, я окончательно забыла о работе.

Голову кружили яркие незнакомые эмоции и хотелось чего-то неизведанного, тайного, нового. Меня манило то жадное темное пламя, что пряталось в глубине его глаз. И одновременно с этим, пугала столько откровенная реакция на этого мужчину.

Не обманываю ли я себя, принимая простую вежливость за что-то большее? Опыта в подобных делах у меня не было совершенно. Мама не рассказывала. Брат тоже не делился.

Оставались романы, которые я тайком от отца почитывала у себя в спальне под одеялом. Но насколько они соответствуют реальности, я не могла судить.

На борту пахло свежей краской, кожей и дорогим парфюмом. Общий салон, больше похожий на уютный клуб с низкими столиками и глубокими креслами, был уже почти полон.

Смех, звон бокалов, возбужденные голоса — все это создавало праздничную атмосферу.

Но Агак, не говоря ни слова, твердо взял меня под локоть и повел вглубь корабля, к неприметной двери с табличкой «Приват».

— Нам нужен будет быстрый доступ к рубке управления, — произнес он своим обычным, деловым тоном, но его пальцы, касающиеся моего локтя, были на удивление горячими, почти обжигающими.

Дверь закрылась, и атмосфера сразу изменилась.

Гул голосов мгновенно стих, заглушеный звукоизоляцией.

Мы оказались в небольшой, но невероятно роскошной каюте. Полированное красное дерево, мягкий ковер, поглощающий шаги, и… огромное, во всю стену, панорамное окно.

Я восхищенно выдохнула. Ведь сколько я не участвовала в проектировании, это был мой первый полет на дирижабле.

Волнения придавал и сам этот факт и компания, в которой мне предстояло его совершить. Неужели мы весь полет проведем здесь, наедине?

Я невольно покраснела, представляя наше путешествие, заметив краем зрения понимающую улыбку, приподнявшую уголки губ орка.

«Аржан» плавно отчалил, и город поплыл внизу, как живая занимательная карта. Игрушечные домики, каскады крыш, дороги и площади. Все как на ладони. Городской пейзаж быстро уступил место бархату изумрудных долин и серебряным нитям рек.

Я не отлипала от окна. Но мысли уже были совсем не внизу. А все из-за моего начальника.

Мы стояли рядом, плечом к плечу, в давящей, сладкой тишине.

Я чувствовала каждым нервом тепло его тела, слышала его ровное, спокойное дыхание. Воздух быстро стал густым от невысказанных слов и волнующего напряжения, которое вибрировало между нами, как натянутая струна.