Абиссинец 1890. Том 7 (СИ), стр. 22

Китаец задумался, а Эпов продолжил:

— До полудня завтрашнего дня установим, кого сможем. После дадим официальный ответ. По тем, кто не окажется российским подданным, будем отдельно рассматривать вопрос о передаче.

Эпов никого не обещал отдать, но и прямого отказа не давал.

Китайский офицер принялся выяснять, что значит «отдельно», почему нельзя передать китайцев сразу, кто будет решать и где содержатся задержанные.

Эпов отвечал одно и то же:

— Проверка идет.

Наконец китаец ткнул пальцем в сторону наших береговых постов и заговорил жестче.

— Говорит, — перевел Ли, — если завтра к полудню ответа не будет, китайская сторона будет считать переговоры сорванными по нашей вине.

— Передай им, что мы поняли.

— И еще требует не перемещать китайских подданных.

Эпов немного помолчал.

— Передай: никто из задержанных освобожден не будет. Все останутся под охраной российских властей.

Лешка посмотрел на него.

— Про «перемещать» говорить нада?

— Переводи только мои слова, ничего не выдумывай.

Китаец выслушал. По лицу было видно, что ответ ему не понравился.

Офицер поклонился, повернулся и пошел обратно.

Мы двинулись к своему берегу.

Срок для ответа мы получили. Только вот обещаний не открывать огонь до полудня никто нам не дал.

Следующие несколько часов оказались, пожалуй, самыми странными за весь день.

Со стороны в Лончаково все было как обычно. Зато за высокими заборами кипела жизнь, словно готовились к ночному пожару.

Когда высвободилось время, я добежал до своего куреня.

Саша уже все знала. На кровати лежали небольшой узел, ее бекеша и теплый платок.

— И все? — спросил я.

— А чего тащить-то? Дом все одно на месте останется. Вернемся, никуда добро не денется.

Я сел у стола и посмотрел на окно.

— Значит, ночью? — спросила Саша.

— Ежели все пойдет как задумали, то да.

— А ты останешься.

Я кивнул. Она подошла и поправила мне ворот.

— Когда будет пора, Олег за тобой придет, — сказал я. — В дороге слушай старшего конвоя.

— Добре, Андрей.

Я взял папаху и стал подыматься из-за стола. Саша задержала меня за рукав.

— Андрей, это же ненадолго?

— Ненадолго, Саша. Со дня на день все образумится.

— Хорошо, ступай. Сейчас соберусь да сама к Кравцовым пойду. Одна в доме места себе не нахожу.

— Добре. — Я крепко обнял ее и поцеловал. Какое-то время мы так стояли, молча глядя друг дружке в глаза.

Саша еще раз поцеловала меня и отстранилась. Хотелось побыть с ней подольше, но времени уже не было.

К сумеркам метель разошлась на полную, видимость упала до 40–50 шагов.

Китайский берег то появлялся, то совсем исчезал. Пушки стояли на прежних местах. У костров двигались солдаты.

Мы тоже своих постов не снимали. Даже смену возле пристани провели по обычному расписанию.

Наконец дождались полной темноты.

Глеб Маркелович еще раз глянул в трубу на китайский берег.

— Все, теперь можно.

Крестный дал команду, и от правления по станице разбежались вестовые. В куренях один за другим стали гасить свет. Где-то задергивали плотные занавески, где-то убирали фонари с крыльца. Через четверть часа улицы Лончаково потемнели.

Ближе к полуночи первую колонну начали собирать у гостевого дома и амбара.

Я пришел туда по приказу крестного.

Роман Васильевич стоял у саней и ругался с Тимофеем.

— Я тебе сказал: этого лежа везти! Куда ты его посадил?

— Так он сам говорит…

— Мне все одно, Тимофей, чего он говорит. Я тут доктор или ты? Кого слушаешь?

Тот вздохнул и начал перекладывать раненого.

Возле дверей Парамон сверял людей по списку. Кого можно было посадить, сажали. Остальных клали на подстеленное сено и закутывали в полости. Здоровых мужиков выстроили пешими вдоль колонны. В пути они должны были меняться с теми из сидевших в санях, кто тоже мог идти.

— Пятьдесят семь… Пятьдесят восемь…

Из амбара вывели последнего раненого.

— Пятьдесят девять.

Парамон перечеркнул нижнюю строчку.

— Все.

Крестный посмотрел на Юдинцева.

— Роман Васильевич, сами-то как?

— А чего мне сделается.

— В Козловской Медведев вас встретить должен.

— Хорошо, если заранее помещения на нашу ораву приготовит да кипятку, чтобы с дороги отогреться.

Роман Васильевич забрался в первые сани рядом с двумя тяжелоранеными. Крестный прошел вдоль колонны.

— Пока не отойдете верст на пять, старайтесь не шуметь. Лучше вовсе молчите. Держитесь вместе, порядок движения не нарушайте. Старшего конвоя слушать беспрекословно.

Богорош у первой лошади поднял руку, и колонна тронулась.

Сани и розвальни одни за другими двинулись по дороге. Полозья заскрипели, лошади недовольно фыркали, отворачиваясь от ветра.

Пятьдесят девять человек, из-за которых напротив Лончаково собрали несколько сотен солдат и две пушки, быстро скрылись в метели.

— Пошли, — сказал крестный. — Теперь своих выводить.

Станичников выводили небольшими группами: так меньше шансов, что с китайского берега заметят длинную вереницу саней.

Первая группа ушла минут через двадцать. Следующая чуть позже.

Олег выводил Вьюгу. Пелагея Александровна укладывала мешок в розвальни. Акулина Никитична сидела под полостью и ворчала:

— Да снимите вы с меня этот платок, задохнусь же в нем.

— Матушка, ветер.

— Я-то и без тебя чую.

Татьянка сидела рядом с бабушкой и держала небольшой узелок.

Саша устроилась ближе к переднему краю розвальней. Она протянула мне руку.

— Береги себя, — тихо сказала она.

— До Козловской доберетесь и ждите! Все разрешится!

— Знаю, но запомни, что ты мне целый нужен!

Я наклонился, поцеловал ее и отступил.

— Буду, куда ж деваться? Когда у меня такая жена! — Я слегка улыбнулся.

Кирька с Оськой устроились на следующих санях. Крестный вышел из ворот последним.

— Олег.

— Да, батя.

— За семью отвечаешь головой. Винтовку проверил?

— Ага, два десятка патронов взял.

Крестный положил ладонь ему на плечо.

— Добре. Старшего слушайся, без приказа ни-ни.

— Не переживай, батя, все хорошо будет.

Крестный хлопнул Вьюгу по крупу:

— Все, ангела-хранителя в дорогу! С Богом! — он перекрестил семью и уже погромче добавил: — Поехали! Поехали, не стоим!

Когда мы вернулись к правлению, там уже собрались участники ночной операции. В кабинете и днем было тесно, а сейчас в дверь пришлось протискиваться бочком.

От порывов ветра мелко дрожали стекла. Китайского берега не было видно вовсе. Этого мы и дожидались.

— Значит так, господа, — начал Петр Петрович. — До утра всей внешней обороной Лончаково командует Глеб Маркелович. Прибывшие казаки поступают под его команду. Степан Анисимович отвечает за порядок внутри станицы. Если дойдет до боя, окончательное решение остается за мной. Здесь все понятно?

Возражений не было.

— Тогда еще раз пройдем по нашему плану, — сказал Эпов.

Овсянников придвинул карту.

— Первый десяток козловских уходит на север, к протоке. Семен Афанасьевич, участок этот на тебе. С вами трое из наших, они острова, берег и все подходы хорошо знают. Первый рубеж — вот здесь.

Карандаш лег поперек знакомого мне участка.

— Второй за ельником, ближе к сопке. Если переднюю позицию продавят, отходите к ней.

Гордеев склонился над картой, проследил путь от первой позиции ко второй и кивнул:

— Понял.

— Ниже станицы работает Макар. Венюковские и часть козловских идут к старой гати.

Завьялов потянул карту к себе.

— На этой высоте казаков не ставим?

— Нет. Утром снег скорей всего закончится, и на гребне вас китайцы быстро пересчитают. Сядете за ним, вот тут. А второй рубеж уже в лесу.

Макар прищурился, прикидывая местность.

— Добре. Ежели снизу полезут, первого рубежа им сразу не увидеть.