Абиссинец 1890. Том 7 (СИ), стр. 15

— Ну что, Степан Анисимович? Пора.

— Пора.

Мы сели на коней и скоро правление и крайние дворы Лончаково остались позади.

Первые версты прошли спокойно, правда, зябко было. Полозья редких встречных саней оставляли на насте блестящие полосы. Там, где зимник подходил к Уссури, между деревьями открывалась широкая белая равнина. Китайский берег казался совсем близко, хотя до него местами было порядочно.

Я ехал чуть позади старших. Гордеев с Моренченко и Третьяковым держались впереди, Богорош замыкал.

Крестный время от времени поправлял полу шинели. Завернутая в ткань насека пока оставалась у Овсянникова.

Степан Анисимович тоже на нее поглядывал.

— Глеб Маркелович.

— Да?

— Помнишь, как семь месяцев тому назад я эту насеку в Козловскую вез, чтобы тебе вручить? А теперь вот гляди-ка, сам за ней еду.

Овсянников посмотрел на сверток у седла.

— Это да, дождалась тебя.

Крестный усмехнулся.

Летом они стояли напротив и сверлили друг друга взглядами. Дружбой между ними тогда и не пахло. Глеба Маркеловича поставили атаманом приказом сверху, в обход решения круга. Но сколько же воды утекло за это время…

До Козловской добрались без приключений.

Петр Петрович Эпов встречал на крыльце окружного правления. Рядом стоял писарь с папкой.

Мы спешились.

— Здорово были, господа казаки.

— Слава Богу, Петр Петрович, — первым ответил Овсянников.

Эпов посмотрел на крестного и улыбнулся.

— Ну что, Степан Анисимович, в этот раз не отвертишься? Жизнь, однако, любит круги нарезать.

— Есть такое.

— Бумаги потребные при вас?

Овсянников поднял папку.

— Здесь все.

В кабинете Эпов проверил распоряжение губернатора, приговор станичного общества и ведомость передачи дел. Читал без спешки, изредка задавал короткие вопросы. Крестный отвечал спокойно.

Я остался у двери, как и в прошлый раз.

Дойдя до последнего листа, Петр Петрович поставил подпись и отложил перо.

— Все в порядке. Отец Филарет ждет.

Он перевел взгляд на Овсянникова.

— А вам, Глеб Маркелович, нужные выписки и дорожное предписание выдадим здесь. В Камень-Рыболов явиться не позднее первого апреля, как велел Павел Федорович. Отдельного вызова не ждите. А пока закончите передачу и приведите станичные дела в порядок.

— Понял, Петр Петрович.

— Тогда пойдемте.

До Николаевской церкви было недалеко.

Отец Филарет встретил нас у дверей. Печь протопили, но внутри все равно было прохладно. Кроме нас пришли двое стариков из совета и писарь с присяжным листом.

Крестный снял папаху и подошел к аналою. На нем лежали Крест и Евангелие.

Отец Филарет прочитал молитву. Степан Анисимович перекрестился и, дождавшись кивка батюшки, начал присягу:

— Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом перед святым Его Евангелием и Животворящим Крестом исполнять возложенную на меня должность станичного атамана по закону, долгу и совести. Блюсти службу государеву и непреложные интересы станичного общества. Не чинить пристрастия, корысти и неправого суда. Охранять вверенных мне казаков, не щадя живота своего, и отвечать за всякое данное мною распоряжение перед начальством и перед Богом.

Он говорил не торопясь. Когда закончил, в храме стало тихо.

«Охранять вверенных мне казаков…» Обычные вроде бы слова. Я уже слышал их здесь от Овсянникова. Наверное, и до него десятки станичных атаманов так присягали. Но сегодня за этими словами почему-то вставали лица родных. Саша, Олег, бабушка у самовара. За них тоже придется отвечать крестному.

Степан Анисимович перекрестился и приложился к Кресту, затем к Евангелию. Писарь поднес лист. Крестный расписался, и отец Филарет благословил его.

Теперь настала очередь насеки.

Овсянников шагнул вперед, развернул ткань и на несколько мгновений задержал древко в руках. Затем передал насеку Эпову.

Петр Петрович повернулся к крестному.

— Насека — это честь атамана, Степан Анисимович. Пока она у вас, за Лончаково отвечаете вы. За казака, иногороднего, переселенца, вдову, сироту и всякого, кто оказался под вашей защитой. Помните это!

Крестный взял насеку обеими руками.

— Принимаю, Петр Петрович.

— Тогда служите честно и достойно.

На этом все закончилось.

Когда вышли из церкви, солнце уже высоко поднялось над куренями Козловской. Степан Анисимович стоял на ступенях, поворачивал насеку в руке, словно не мог решить, куда ее деть. С шашкой проще: повесил на пояс, и руки свободны. А эту длинную штуковину теперь либо неси, либо к седлу приторачивай.

Овсянников усмехнулся.

— Ну что, господин атаман?

Крестный повернул насеку древком к нему.

— Не злоупотребляй, Глеб Маркелович, покуда я не привык.

— Уже поздно.

Эпов спустился следом.

— В правление вернемся. Передачу по описи закончите при мне, и можете ехать домой.

В кабинете Овсянников передал крестному станичную печать, ключи и папку с бумагами. Основные книги и журналы остались в Лончаково, но перечень и расписку приготовили заранее. Степан Анисимович расписался в приеме. Петр Петрович поставил свою подпись как свидетель.

— Теперь все. С этой минуты по станичным делам первый спрос с вас, Степан Анисимович.

Крестный вздохнул.

— Хорошо хоть до обеда спокойно пожил.

— Кто вам сказал, что спокойно?

Эпов передвинул к нему две бумаги.

— Вот новости по задержанным с Копыловской. Разбирательство дальше поведет округ. А вот запрос по весенним переселенцам. Дома со всем этим ознакомитесь.

Крестный глянул на бумаги.

— Уже переселение началось?

— А ты чего ждал, Степан Анисимович?

— Надежда была, что хоть сегодня спокойный день выдастся, — вздохнул крестный и махнул рукой.

Эпов впервые за утро рассмеялся.

Перед обратной дорогой крестный вспомнил про Акулину Никитичну.

Аптека находилась у торговых рядов. Мы с Овсянниковым остались у коней, а Степан Анисимович вошел внутрь. Вернулся минут через десять с небольшим свертком и пузырьком в кармане.

— Чего взяли? — спросил я.

— Грудной сбор какой-то и капли. Аптекарь велел разводить в воде. Еще сказал, ежели жар появится, доктора звать.

Из Козловской выехали после полудня. Погода начала меняться. Поднялся ветер и потянул по реке поземку. Было еще светло, но солнце то и дело пряталось за тучами.

Через несколько верст зимник снова вышел к Уссури.

В этом месте река делала широкий изгиб. Русский берег был повыше, китайский тянулся напротив низкой полосой тальника. Снег со льда сдуло ветром, и местами лед блестел на солнце сероватым стеклом.

Гордеев, ехавший впереди, поднял руку, и мы остановились.

— Там движение.

Я посмотрел на китайский берег. Сперва ничего не разглядел. Потом из тальника выскочил человек, следом второй. Оба бежали, проваливаясь в снег. Ватные куртки, широкие штаны. Один без шапки. Издали их запросто можно было принять и за хунхузов, и за работников на какой-нибудь зимовке.

Первый направился к реке. Второй отставал от товарища шагов на десять.

— Оружие приготовить, — приказал Овсянников, — Без команды не стрелять.

Беглецы преодолели еще несколько десятков шагов и выскочили на лед. С китайского берега хлопнул выстрел.

Первый словно споткнулся. Нелепо взмахнул руками, его развернуло по часовой стрелке, и он рухнул. Второй не остановился и даже не оглянулся.

Грянули еще два выстрела. После второго упал и он.

Мы замерли.

— Что за черт происходит… — тихо пробормотал Гордеев.

Из тальника появились люди в одинаковой форме. Сомнений не оставалось: цинские солдаты.

Их было семеро. Двое держали винтовки наготове, остальные вышли на лед, добрались до убитых и потащили тела назад. Ни спешки, ни криков. Забирали людей так, будто подбирали оставленную на дороге поклажу.

Крестный нахмурился.

— Видать, хунхузов своих ловят.

— Похоже, — кивнул Овсянников.