Конфидент (СИ), стр. 24

— Так вот ты каков, Александр Алексеевич Дубравин, — произнёс, наконец, высокий. Голос у него оказался низким и неожиданно сильным. Он откинулся на спинку стула и ещё раз осмотрел меня, теперь уже сверху вниз. — Любопытно.

Он произнёс это так, словно разглядывал необычного жука, пойманного под камнем.

— И чем же я вам так любопытен, отче? — не преминул поинтересоваться я.

— Ну, как бы тебе сказать, сын мой, — высокий слегка наклонил голову. — Не каждый может похвастаться таким списком подвигов… Орду от своей деревни ты отвадил, водителя уничтожил. В Старой Руссе на след отступников вышел и сильнейшего из них сразил. В Порхове тоже в стороне не остался. И вот теперь благодаря тебе тот, кто возглавлял то нападение, сидит в застенках у брата нашего Евстахия. Как же после этого нам тобой не заинтересоваться?

— Не то чтобы благодаря мне. Я просто рядом оказался, — замялся я.

— Скромность — дело богоугодное, — впервые заговорил тучный. Голос его звучал мягче, чем можно было ожидать по лицу. Он перестал теребить крест и погрозил мне толстым пальцем. — А вот скромность напоказ — уже гордыня. Так что ты ею не очень-то увлекайся. Это тоже грех, знаешь ли…

М-да. За скромность меня ещё, на моей памяти, не распекали.

— Проклятый Дар силён в тебе, — продолжил высокий. Он провёл кончиком пальца по столешнице, будто чертил на ней одному ему видимый знак. — Не измотай ты того дьяволова сына, брат Евстахий мог бы с ним и не совладать…

Я невольно подался вперёд, опешив.

— Что?

Евстахий? Мог не справиться? Да он же разделался с некромантом так, что тот и пискнуть не успел! Я видел в нём силу, чувствовал её так отчётливо, что меня до сих пор передёргивало при одном воспоминании. Как вспомню, что меня Евстахий одним словом припечатал — до сих пор вздрагиваю. И теперь мне говорят, что если бы не я, Евстахий не справился бы с Калининым… Вздор!

— Вот только владеть своим даром ты ещё как следует не научился, — подхватил меж тем тучный. — И слава богу. Значит, не зашёл по тёмной дороге так далеко, что назад не вернуться. Дар у тебя дурной, с этим никто не спорит. А дела, судя по всему, угодны Господу. Вот и выходит, что тьма твоя пока к свету ведёт.

Он снова потёр медный крест, точно снимал с него невидимую пыль. Вышло это у него почти по-домашнему. Однако выглядело это так, будто мою бессмертную душу сейчас взвешивали на весах на Страшном Суде.

От этих слов мне стало не по себе. Подобные люди просто так не хвалят. Можно было не сомневаться: от меня чего-то хотели.

— Рад, что сумел оказаться полезен, — сказал я. — Однако вы ведь не затем привезли меня на кладбище, чтобы вручить медаль?

Высокий сложил на груди руки.

— Верно смекнул. Не за медалью. Помощь нам твоя нужна. Если, конечно, помочь согласишься…

— Можно подумать, у меня есть выбор, — буркнул я.

— Твой тёмный дар нас не касается, пока не обращён во вред роду человеческому, — продолжил высокий, словно ничего не услышал. Он убрал руки с груди и положил их на стол. — Сейчас у нас есть дела посерьёзнее. Среди наших братьев завёлся предатель. Ещё в Старой Руссе, не без твоего участия, стало ясно, что без помощи тамошних церковников не обошлось. А теперь уже нет сомнений: ниточка тянется сюда, в Петербург. В самый Чёрный орден, как вы, миряне, его называете.

Он замолчал. Тучный перестал тереть крест, а будто бы дремавший всё это время Филарет открыл глаза. М-да. Что-то мне не по себе стало.

— Кто-то знал, что в обозе повезут бумаги с показаниями богоотступника, — сказал высокий. Он говорил просто, но каждое слово клал на стол, точно гирьку. — Знал и куда повезут, и когда. В тех бумагах есть сведения о том, кто на самом деле за всем заговором стоит. Вот обоз и пытались уничтожить целиком. Чтобы ни бумаг, ни людей, которые о них знали, не осталось. Не вышло. Ты сумел прорваться сквозь супостатов и привезти в Петербург…

— Папку с резаной бумагой, — буркнул я.

Тучный поморщился. Ему явно не нравилось, когда я говорил, хотя слова мне не давали. Вдруг происходящее стало настолько меня раздражать, что я решил дать ему как можно больше поводов для недовольства.

— О том, что было в папке, ты должен молчать. За тобой следили. Следили за твоим домом. Следили и ждали, кому ты отдашь бумаги.

— Ну, это я уже понял, — пожал плечами я. — И каким образом я в таких обстоятельствах вам помогу? Мою физиономию теперь знает любой предатель-некромант.

— А это и хорошо, — впервые усмехнулся высокий. — Как раз это нам и нужно. Мы хотим, чтобы от тебя и дальше ждали больше, чем ты можешь сделать. Ведь это мы знаем, что всё, что тебе удалось — лишь череда нелепых случайностей и банальное везение, — он скривился, будто ему было неприятно моё общество, а я почувствовал, как внутри меня растёт возмущение.

— А предатель считает тебя, сын мой, орудием Церкви, — продолжал меж тем высокий. — Пусть так считает и дальше, пусть переоценивает твою значимость и сосредоточится на тебе. Пусть забудет о других опасностях. Рано или поздно он себя выдаст. А мы его раскроем.

Святой отец умолк. На какое-то время снова наступила тишина, в которой было слышно, как где-то каркает ворона.

Я так и не успел обидеться. Меня назвали наглым везучим болваном и тут же объяснили, что именно поэтому я прекрасно подхожу для их замысла. Интересно, всех ли своих помощников Церковь одаривала столь щедрой похвалой?

— Постойте. — Я покачал головой. — Вы хотите, чтобы предатель отвлёкся на меня? То есть вы снова намерены использовать меня, как приманку?

Высокий слегка приподнял брови.

— Ну зачем же так сразу — использовать? Мы всего лишь хотим, чтобы враг считал тебя опаснее, чем ты есть на самом деле. Только и всего.

Сказано это было с таким простодушием, словно в предложении вообще не имелось ничего опасного. Пусть неизвестный предатель считает меня страшно опасным. Пусть присматривается. А когда одной слежки ему покажется мало, он найдёт способ разобраться с опасностью наверняка.

— Ну, спасибо, что хотя бы предупредили, а не использовали втёмную, как по дороге в Петербург, — проворчал я. — Благодарю великодушно.

Кажется, я подпустил в голос достаточно яду, чтоб его расслышали даже эти тугоухие старцы.

— Ежели тебе не по нраву наше предложение, сын мой, так никто тебя неволить не станет, — сказал Филарет и чуть повёл плечом. — Всегда есть иной путь.

— Какой же? — сложив руки на груди, посмотрел на него я.

— О нём тебе уже говорил брат Евстахий. Думаю, ты его хорошо понял. Он вещи такие объяснять умеет.

Филарет выдержал паузу. Глаза его оставались прикрытыми, а голос звучал всё так же ровно.

— Правда, боюсь, если ты откажешься, путь в послушники будет для тебя закрыт, — закончил он.

Я замер.

Значит, вот оно что. Сначала меня похвалили, потом объяснили, что без везения я ничего не стою, а под конец предложили выбирать между пулей в спину и костром. Святая церковь определённо знала толк в убеждении.

Конечно. Всё исключительно добровольно. Хочешь — помогай им ловить предателя. Не хочешь — можешь с удовольствием сгореть. Выбор богатейший.

Мило. Очень мило.

— Так что, сын мой? — спросил высокий. — Ты согласен?

— Можно подумать, у меня есть выбор, — буркнул я. — А хоть какая-нибудь подстраховка у меня будет? Крепкие парни из духовной семинарии, которые помогут скрутить супостата, тяжёлая кавалерия, ещё кто-нибудь?

Высокий посмотрел на меня, словно пытаясь понять, шучу я или вправду надеюсь получить в своё распоряжение кавалерию.

— Нет, — сказал он. — Ни кавалерии, ни крепких парней не будет. Сам будешь управляться. Благо у тебя это неплохо получается.

— И почему я не удивлён?

Сейчас я уже не пытался сдержать сарказм. Какой смысл? Я им нужен, альтернатива — смерть, и смерть мучительная. Без пяти минут покойнику нет нужды прикидываться вежливым. Хоть какая-то польза от моего положения.

— Мы не знаем, кому из братьев можно доверять, а кому — нет. — Высокий наклонился ко мне через стол. — Ежели приставим к тебе людей, предатель о том прознаёт и затаится. А нам надо, чтобы он себя показал. Да и тебе, как мы видим, палец в рот не клади. До сих пор выкручивался — авось и дальше как-нибудь протянешь.