Конфидент (СИ), стр. 2

Однако стоило мне прикрыть глаза, как вместо залитой утренним солнцем столовой передо мной снова возникли события той кошмарной ночи.

После пленения Калинина в городе стало заметно тише.

Где-то ещё стреляли, кричали люди, звонил колокол, трещало пожарище на посаде. Но общего гула, который прежде висел над Порховом, уже не было. Он рассыпался на отдельные звуки, и между ними появились длинные промежутки. После нескольких часов непрерывного грохота эта тишина давила на уши сильнее выстрелов.

От управы до гостиницы я добирался пешком. Все мышцы болели, в голове гудело, во рту стоял вкус крови, а всё тело охватила противная слабость. К счастью, по дороге мне попались всего два мертвяка. Первый выбрался из распахнутой лавки, второй шатался возле колодца. Оба двигались медленно, словно потеряли хозяина и не понимали, что делать дальше. Я уложил обоих из двустволки даже не напрягаясь, а потом долго ругался с сабуровскими ватажниками, не желавшими пускать меня на гостиный двор.

Суровые вояки, исполнявшие приказ командира, сдались только после того, как я напомнил, что, вообще-то, являюсь заместителем их командира, тщательно рассмотрели меня при свете фонаря и убедились в том, что я не собираюсь их сожрать. Только после этого заскрежетал засов и меня впустили внутрь.

Проведав Варю и успокоив её, я поблагодарил Петри за службу, поднялся в комнату, кое-как стянул сапоги и рухнул на кровать. О том, что творилось в городе, кто уцелел и что собиралась делать церковь, можно было подумать и позже.

Утром я сообщил Варе о своём решении уезжать, и ей оно не понравилось.

— Опять к вам? Александр Алексеевич, но что скажут люди? Кроме того, мы ещё не завершили дела. Нужно известить Петербург, подать прошение, дождаться нового исправника… В конце концов, папеньки больше нет, и я должна официально вступить в наследство!

Она стояла посреди гостиничного номера уже одетая к дороге, хотя сама ещё, похоже, не замечала этого противоречия. Под окнами Петри седлал лошадей.

— Тем не менее, мы уедем, — твёрдо сказал я. — Людям сейчас есть о чём говорить и без нас. Писать в Петербург тоже пока некому. Исправника нет, секретаря нет, половины канцелярии — тоже. А вторая половина занята тем, что пытается понять, кто теперь главный.

— Но бумаги…

— Полежат, благо есть не просят. Поймите, Варвара Михайловна, здесь сейчас попросту не до нас. Нужно выждать время. Город придёт в себя, назначат нового исправника, канцелярские крысы снова рассядутся по местам — тогда повторим поездку и всё оформим как положено. А сейчас оставаться здесь нет совершенно никакого смысла.

Говорить о том, что в противном случае она рискует лишиться единственного расположенного ей покровителя в этих местах, я не стал. Хотя сам в том, что, стоит мне ослушаться, как Евстахий выполнит своё обещание, практически не сомневался.

Варя поджала губы. Возражения у неё явно оставались, однако вид из окна убеждал в моей правоте. По улице как раз провезли телегу с накрытыми рогожей телами.

— Впрочем, — добавил я, — если Варвара Михайловна непременно желает немедленно заняться наследством, я могу отвезти её в Язвищи. Мертвяков там зачистили, выжившим крестьянам нужна крепкая хозяйская рука. Дом, вероятно, тоже требует присмотра…

Варя побледнела так стремительно, что я почти пожалел о сказанном.

— Не думаю, что именно сегодня моё присутствие там необходимо, — пробормотала она.

— Вот и я не думаю.

На том спор и закончился.

В Язвищи мы всё же съездили, но не сразу. Дали Варе несколько дней прийти в себя, собрали людей, и только после этого отправились осматривать доставшееся ей хозяйство.

Деревня уцелела. После всего, что случилось вокруг, это уже казалось немалым достижением. Частокол стоял, из труб тянулся дым, во дворах бродила скотина. Выжившие встретили наследницу с такой радостью, что, как мне показалось, девица даже устыдилась своего нежелания сюда приезжать.

Держалась она, надо сказать, хорошо. Выслушала старших, прошлась по деревне, осмотрела дом и распорядилась назначить управляющего из доверенной дворни. Однако оставаться в Язвищах надолго не стала — ещё слишком свежи были в памяти девушки тяжёлые воспоминания о недавней трагедии. К вечеру мы уехали обратно в Малое Днище.

Я не возражал, хотя дома и своих забот хватало.

Мужики закончили восстанавливать варницу и теперь готовились к первому запуску. Над новой крышей уже торчала труба, внутри установили чаны, а вокруг с утра до темноты сновали люди, таская дрова, проверяя кладку и споря так громко, словно от силы их крика зависело качество селитры.

Постоялый двор тоже почти достроили. Крыша была готова, окна вставлены, в конюшне поставили стойла. Не хватало отделки, части мебели и ещё множества вещей, но двое ватажников, которых Сабуров отправил со мной, уже поселились там и уверяли, что им вполне удобно. Надеюсь, что так решат и будущие постояльцы.

Если, в свете недавних событий, они вообще появятся…

Ерофеич со дня, когда открылась правда об убийстве моей матери, ходил ниже травы, тише воды. Докладывал коротко, спорить не пытался и при моём появлении старался лишний раз не болтать. А мне только этого было и надо.

Призраки больше не появлялись.

Малое Днище строилось, варница готовилась дать первую селитру, из кузни с утра до вечера доносился звон, во дворе бранилась Марфа, а в моей столовой подавали настоящий кофий. Если смотреть не слишком внимательно, можно было решить, что жизнь, наконец, налаживается.

Я допил чашку и потянулся за последним куском хлеба, когда по доскам коридора забарабанили босые ноги. Кто-то задел плечом косяк, чертыхнулся вполголоса, снова затопал и через мгновение в столовую влетел Прошка.

Мальчишка остановился у двери, согнулся, упёр руки в колени и попытался одновременно отдышаться и заговорить. Получилось не сразу.

— Барин… там это… приехали…

— Понятно, что не пешком пришли. Подыши, а потом скажи, кто.

Прошка судорожно втянул воздух.

— Так это, барин… Церковники! К вам! У ворот стоят!

Я тяжело вздохнул, бросил взгляд на газету и распорядился:

— Вели, чтоб приняли лошадей и привели гостей сюда. Я встречу.

Кажется, я догадывался, кто именно решил почтить меня визитом.

Закатив глаза, я встал, крикнул Глафире заварить ещё кофию и отправился одеваться.

Глава 2

Я как раз успел надеть жилет, поправить рубаху и спуститься, когда в прихожей появился Ерофеич. Следом за ним вошёл отец Евстахий.

Глаза у старосты были даже не круглые — квадратные. Пока священник вытирал ноги у порога, Ерофеич поймал мой взгляд и принялся делать знаки: ткнул пальцем в сторону крыльца, потом растопырил обе пятерни и несколько раз кивнул. Из его пантомимы, надо понимать, следовало, что приехал Евстахий не один и остальные ждали где-то снаружи.

— Не маши ты так руками, сын мой, — не оборачиваясь, сказал священник. — Я уже немолод, сквозняк мне вреден.

Ерофеич так и застыл с растопыренными пальцами. Потом спохватился, спрятал руки за спину и попятился к двери, всем своим видом показывая, что никакими знаками сроду не занимался и вообще оказался здесь случайно.

— Да я ж ничего, батюшка. Я ж это… Проводил только, как барин велели.

— Вот и ступай.

Староста поклонился сначала ему, затем мне и вышел, старательно прикрыв за собой дверь. Евстахий проводил его добродушным взглядом, прошёл в столовую и опустился в кресло напротив моего. Уселся поудобнее, с удовольствием вытянул ноги и разгладил рясу на коленях. Глафира тут же поставила перед ним чашку и наполнила её кофием.

— Доброго здравия тебе, сын мой.

— И вам не хворать, отче.

Я сел напротив и подвинул к себе чашку. Кофию я уже напился за завтраком, однако занять руки чем-нибудь не мешало.

Признаться, я нервничал. Евстахий далеко не дурак и прекрасно понимал, что именно видел в управе. Оснований отправить меня на костёр у него было более чем достаточно. Но желай он этого, сделал бы всё ещё тогда, в Порхове, а не велел возвращаться домой и ждать его приезда.