Сказание о второстепенном злодее 3, стр. 52
Возможно, с моей стороны это был чересчур радикальный способ его освободить — словно я притащил на дуэль реактивную артиллерию, — но что поделать? Отчаянные времена требуют отчаянных мер.
…
…
…
Когда Габриэле сообщили, что она будет прислуживать старшему принцу, девушка едва не задохнулась от волнения. В те времена она была обыкновенной семнадцатилетней девушкой, лишь недавно окончившей обучение и ставшей дворцовой служанкой. Она не могла понять, почему выбор пал именно на неё, и её воображение рисовало самые безумные картины: а вдруг она приглянулась Его Высочеству? Что, если он приметил её со своего балкона и велел назначить именно эту девушку?
Теперь, вспоминая те наивные фантазии, Габриэла сгорала от стыда.
Тогда она ещё не знала, что за человеком на самом деле был старший принц Людовик. Когда ей впервые приказали принести ему завтрак — не входить в комнату, а лишь просунуть поднос через небольшой люк внизу двери, — она подумала, что принц тяжело болен. Стараясь по мере возможности соблюдать этикет, Габриэла осведомлялась о его самочувствии, спрашивала, не нужно ли чего-нибудь: сменить постельное бельё, прибраться, наполнить ванну…
Ответом неизменно служила гробовая тишина.
Вскоре Габриэла оставила попытки завязать разговор, решив подождать, пока принц поправится. Каждый день — утром, днём и вечером — она приносила ему еду и забирала пустой поднос. Так прошло три года.
Три года, за которые она ни разу не увидела принца своими глазами. Три года, за которые она осознала, что её выбрали абсолютно случайно, ведь принести и унести поднос способна даже самая неумелая горничная. Три года, за которые Габриэла пришла к выводу, что должность личной служанки старшего принца была не привилегией, а проклятием: с тем же успехом она могла работать на дворцовой голубятне.
Формально во всей Империи у слуги не могло быть более высокого положения. Однако у Габриэлы не было защиты, какую господа предоставляют преданным слугам, к которым успевают привязаться. У неё не было даже намёка на авторитет; её могли заменить в любой момент.
С годами девушка стала проклинать и собственную судьбу, и самого принца. Теперь ей стало ясно, что он не унаследует престол. Если человек за три года ни разу не переступил порог своей комнаты, значит, в ней он и умрёт. И она — вместе с ним. Словно бабочка, которую мрачный паук затянул в липкий кокон — и даже не съел после этого, а забыл, и теперь она медленно сохнет и разлагается в его паутине.
От некогда мечтательной девушки не осталось и следа: Габриэла стала мрачной, нелюдимой и циничной. Когда весь дворец потрясло известие об убийстве принца Рошеля, в коридорах стали шептаться перепуганные служанки, а залы наводнили бледные чиновники, — даже тогда, в самом сердце бури, Габриэла продолжала молча исполнять свои обязанности.
Разве что теперь, помимо подносов с едой, ей приходилось доставлять Его Высочеству ещё и письма. Одни послания приходили от влиятельных дворян, другие — от министров. Наверняка они выражали соболезнования и спрашивали: как принц себя чувствует? Собирается ли присутствовать на похоронах? Выйдет ли наконец из своей комнаты теперь, когда погиб его брат?
Ответа не было; дверь в комнату принца оставалась закрытой.
Постепенно поток писем иссяк. В первый день их было больше сотни, потом — десятки, потом — единицы. Утратив мимолётную надежду, люди вернулись к своим делам. Слуги шептались о том, что грядут большие потрясения, но Габриэлы это не касалось. Она осталась в прошлом — как и принц, который некогда считался самым блистательным наследником за всю историю Империи, а затем превратился в живую мумию.
Сегодня письмо было всего одно. Тонкое, белое. Оно напомнило Габриэле сухой листок, который изо всех сил держится за древесную ветку даже после первого снега. Зачем? Всё равно он уже мёртв.
Габриэла усмехнулась. На миг ей захотелось выбросить письмо в окно, чтобы осенний ветер подхватил белую бумагу. За любые манипуляции с корреспонденцией господ слугам грозила суровая кара. Но какая разница, если принц его всё равно не прочитает?
Она повертела конверт в руках и всё же положила его на поднос, отправляя в люк под дверью. Затем сложила руки на груди и приготовилась ждать. Габриэла наперёд знала, что через семь-восемь минут заберёт пустую посуду, а в полдень принесёт новую. Это была рутина. Неизменная, неизбежная рутина, на которую…
Скрип!
Неряшливые каштановые волосы, бледное мужественное лицо с выразительным подбородком, усталый взгляд, сгорбленная спина, опущенные плечи и светлая ночная рубаха.
— От кого это?.. — хриплым голосом спросил ошарашенную Габриэлу молодой человек лет двадцати пяти, приподняв белую записку, когда вышел на порог.
Глава 39
Липкая сеть
Габриэла застыла. Перед ней пронеслась вся её жизнь. Девушка и сама не знала, сколько простояла так, разинув рот, пока принц терпеливо изучал её своим тёмным, заспанным взглядом. Наконец она протараторила:
— В-ваше Высочество?
— Это я, — кивнул принц.
— Вы… в порядке?
— Немного болит голова.
— Я… я сейчас же позову врачей…
— Не нужно… Всё равно не поможет, — покачал головой принц. — От кого это письмо?
— Я не… не знаю… Могу спросить на почте, но…
— Если его доставили по почте и оно было анонимным, мы ничего не узнаем, — отмахнулся Людовик.
На пару мгновений он прикрыл глаза, затем снова открыл их и произнёс:
— Мне нужны свежие чернила… Ты ведь моя служанка, так? Сможешь принести их сюда? Потом нужно будет доставить послание в темницу.
Девушка вытянулась как по струнке. Её сердце стремилось выпрыгнуть из груди: на долю секунды ей показалось, что оно вот-вот пробьёт рёбра. Тысячи слов промелькнули у неё в голове, точно прилив, но тут же отступили на второй план. Габриэла склонилась в выверенном поклоне и произнесла:
— Как скажете, Ваше Высочество.
Через десять минут она уже шагала по коридорам дворца, прижимая к сердцу письмо принца. Время от времени ей навстречу попадались чиновники, дворяне, гвардейцы — и никто из них не имел ни малейшего понятия, что за письмо несёт простая служанка, чуть ли не подпрыгивая с каждым шагом.
Когда же об этом стало известно, уже через час об этом говорил весь дворец. Через три часа — вся столица, несмотря на комендантский час, введённый по приказу нового канцлера. Сам канцлер де Секонда погрузился в мрачное раздумье, едва ему сообщили, что старший принц Людовик впервые за много лет покинул свои покои. Вслед за этим он приказал немедленно поднять и проверить документы с официальной печатью, согласно которым Его Высочество отрекался от притязайний на престол.
Казалось, вся Империя затаила дыхание — и лишь одна-единственная служанка впервые за три года дышала полной грудью…
…
…
Что бы ни случилось, Алекс Кляйн никогда не винил других людей — только себя.
Но именно поэтому с ним и было так тяжело. Если бы он накричал на Сашу, если бы заявил, что она ошибалась, а он был прав, и что Антон Савин — действительно монстр, чудовище, было бы куда проще. Вместо этого он забился в угол темницы и молча смотрел в землю. Он винил себя и собственную слабость, к ней самой он не питал ни малейшей злости — и это было невыносимо.
Саша не могла сказать, как давно их бросили в темницу. Возможно, три дня назад. Возможно — целую неделю. Кроме неё и Алекса, здесь никого не было. Адель, Седрика, Альфирию и Зигфрида поместили в другую камеру. А может, и вовсе отпустили. Едва ли дворянская фракция могла позволить себе держать в заточении дочь президента Федерации и прочих иностранцев. Даже эти люди должны были понимать, что это опасно — по крайней мере, сама Саша отчаянно пыталась убедить себя в этом.
Она чувствовала облегчение оттого, что друзей не было рядом. Впрочем, не столько потому, что они, возможно, обрели свободу, сколько из-за того, что теперь ей не нужно терзать себя вопросом: должна ли она рассказать им, что всё это время Седрик работал на Антона? Ведь она знала об этом. Более того, Саша была уверена: сражайся он тогда в полную силу, они сумели бы спасти принца.