Абиссинец 1890. Том 6 (СИ), стр. 10

Когда посуду унесли, дядя достал из саквояжа ведомость, чернильницу и два пакета.

— Теперь дела служебные. Андрей, получишь причитающееся жалованье и деньги на дорогу.

Я расписался напротив своей фамилии. Дядя отдельно отсчитал жалованье и служебные деньги под отчет.

— А Семену? — спросил я.

— Бирюков получит сам и сам же распишется.

Аркадий Игнатьевич закрыл ведомость.

Я рассказал о разговоре с отцом Филаретом.

— Третьего февраля, после обедни. Во втором часу все проведем.

Дядя перестал укладывать бумаги.

— Третьего, говоришь?

— Так батюшка назначил.

Матвей Савельевич поднял глаза от кружки.

Аркадий Игнатьевич на несколько мгновений замолчал. По тому, как шевелил губами, я понял: считает дни.

— От Козловской до Владивостока больше пятисот верст. Даже зимником путь неблизкий.

Успеем ли?

— Если идти обычным обозом, то точно не обернетесь.

Он постучал карандашом по столу.

— И во Владивосток вы идете не для того, чтобы отметиться в канцелярии и сразу повернуть назад.

— Значит, нужны сменные кони, — сказал Матвей Савельевич.

— Или по две лошади на человека, — добавил я. — В дороге менять, да и на станциях, где получится.

— Получится не везде, — отозвался Рогов. — На южном тракте почтовых лошадей немного, да и дают неохотно.

Аркадий Игнатьевич кивнул.

— Ладно, это решим. Подготовим подмены на нескольких участках. Китайские лошади выносливые, но и их загонять нельзя. Сто верст на одной не пройти.

Он еще раз прикинул сроки.

— Так и так выходит впритык, Андрей.

На том разговор закончился. Деньги я переложил в поясной кошель под рубаху. Пакет Овсянникову оставил во внутреннем кармане полушубка, который повесил у изголовья. Щеколду с петлями сунул под кровать.

Легли рано. За стеной еще долго ходили люди, хлопала наружная дверь, кто-то смеялся во дворе. Потом гостевой дом затих.

Проснулся я от звона в ушах. Первый удар колокола выдернул из сна, не дав досмотреть его. Я открыл глаза и несколько мгновений не понимал, где нахожусь: чужой потолок, окно справа, у стены темный сундук.

Второй удар, третий.

Твою ж… Да это набат.

На улице закричали. Мимо окна пробежали люди. Где-то совсем близко затрещало дерево.

— Пожар, — сказал Матвей Савельевич.

Он уже сидел на кровати и натягивал сапоги. Аркадий Игнатьевич поднялся почти одновременно со мной.

Одевались в темноте. Я накинул полушубок, проверил пакеты во внутреннем кармане и выбежал следом за дядей.

Над Козловской стояло зарево.

Горел большой станичный хлебозапасный амбар за правлением. Пламя уже поднялось над крышей и рвалось длинными языками. Снег на площади отливал багровым, по нему метались черные тени.

— К амбару! Вёдра сюда! — гремел голос Эпова.

Станичники выстроили цепь от колодца. Ведра шли из рук в руки, вода плескалась на сапоги и тут же схватывалась ледяной коркой. Со стороны реки подвозили бочки на санях. Другие забрасывали снегом стены соседнего склада.

К амбару было не подойти. Жар бил в лицо за десяток саженей. Сухие бревна трещали, из-под кровли с гулом вырывался огонь.

Матвей Савельевич огляделся.

— Водой амбар уже не потушить. Соседние крыши мочить надо, дабы не перекинулось.

Он подхватил пустое ведро и встал в цепь. Мы с дядей сделали то же самое.

— На конюшню искры идут! — крикнул кто-то.

Ветер и вправду нес снопы искр к хозяйственным постройкам. Казаки полезли на крыши, сбивали тлеющую дрань метлами, засыпали снегом. Лошади в ближайшей конюшне били копытами и ржали.

— Выводите их! — распорядился Эпов. — Всех ставьте на площади!

Ворота распахнули. Первую пару вывели спокойно, но следом вырвался гнедой мерин, сбил человека и понесся через площадь с обрывком недоуздка. Ему наперерез бросились двое казаков.

Я передал ведро дальше и посмотрел на амбар. Пылала уже вся кровля, огонь пробивался между венцами. Сухое дерево, зерновая пыль, тяга под крышей делали свое, но слишком уж быстро огонь набрал силу.

Внутри что-то тяжело рухнуло. Из дверного проёма вылетело облако искр и люди отшатнулись в сторону.

— Назад! От стены назад! — закричал кто-то.

Зерно спасти уже и не пытались, больше отбивали соляной склад, конюшню и маленький сарай с пожарным обозом. Бочки подкатывали ближе и черпали ведрами воду.

Колокол бил без остановки. Гул смешивался с треском, криками и испуганным ржанием лошадей.

Я поднял очередное ведро на крышу соседнего строения. Казак наверху вылил воду на дрань и крикнул:

— Ещё давай!

В этот миг крыша хлебного амбара прогнулась. Сначала медленно, словно под тяжестью снега. Потом средняя часть разом провалилась внутрь. Над площадью взметнулся столб пламени и искр, а ветер, будь он не ладен, подхватил их и понес к конюшням.

— Загорелось! — заорал кто-то. — Соседняя крыша загорелась!

Глава 4

Горящий хлеб

— Соседняя крыша загорелась!

На драни возле самого конька уже ползло рыжее пламя. Казак, стоявший на ней, сбивал огонь мокрой метлой, но ветер швырнул новую порцию искр, и они рассыпались прямо у его ног.

— Снег наверх! — крикнул я.

Ведра по цепи шли медленно. Вода выплескивалась, заливала рукавицы, одежду, сапоги, моментально схватываясь на морозе коркой. Мы с дядей отставили ведра и принялись лопатами набрасывать снег на крышу сарая.

Матвей Савельевич подтащил лестницу и полез наверх. Он кидал снег прямо под ноги казаку. А тот растаптывал его сапогами по драни, пытаясь остановить распространение огня. Слава Богу ему это удалось и пламя еще поборовшись исчезло.

— Слева гляди! — заорал Эпов.

От рухнувшего амбара занялась поленница, стоявшая у небольшого сарая. Если огонь пройдет через нее, то вспыхнет и стена, а от сарая до конюшни оставалось не больше пяти саженей.

Казаки баграми растащили верхние поленья, но нижние уже горели. Одно покатилось мне под ноги; я оттолкнул его лопатой и присыпал снегом.

Жар от горящего амбара бил в лицо. Кровля провалилась внутрь, но под ней продолжали гореть бревна. Зерно сыпалось через лопнувшие венцы раскаленным ручьем и тлело прямо на снегу. Пахло гарью, мокрой золой и чем-то сладковатым, будто на огромной сковороде пережарили муку.

— Сарай разбирайте! — распорядился Эпов. — Стену со стороны амбара долой! Живо!

Спасать сарай не пытались. С него сняли дверь, вытащили бочки, лопаты и какой-то скарб. Потом двое полезли на крышу, начали срывать дрань, остальные взялись за стену.

Промерзшие бревна сидели в пазах крепко. Мы поддели верхнее баграми. Сперва не поддавалось, потом выскочило и рухнуло в снег, едва не придавив Матвею Савельевичу ногу.

— Осторожнее! — крикнул я.

— За меня будь покоен, Андрей. Вон за той стеной лучше приглядывай.

Мы сняли еще два венца. В образовавшийся разрыв ветер тут же погнал искры, но теперь цепляться им было не за что. Снег между амбаром и конюшней утоптали, горящие щепки сбивали метлами и лопатами.

Из конюшни вывели последних лошадей.

Открытое пламя удалось сбить только к рассвету.

Амбара больше не было. На его месте лежала груда обугленных бревен, под которыми еще тлело и дымило зерно. Время от времени из развалин какой-нибудь вырывался какой-нибудь огонек. Его тут же заливали водой или забрасывали снегом, но через некоторое время дым начинал идти в другом месте.

Эпов поставил возле пожарища сменный караул.

— По четверо. Багры, лопаты и две полные бочки держать рядом. Пока все до последнего уголька не выстынет, не расходиться и разворошите этот завал.

Козловский писарь стоял у крыльца правления, прижимая к груди спасенную из кабинета книгу. Лицо у него было черное от копоти, волосы, с одной стороны, подпалены.

— Петр Петрович, — окликнул он атамана, — это похоже на поджог?

Эпов снял папаху и провел ладонью по мокрым волосам.