Человек государев. Окталогия (СИ), стр. 69
По улицам я шёл, мысленно готовясь к чему угодно. Не просто же так Захребетник выгнал из дома.
Он тоже был настороже, я это чувствовал. Пристально всматривался в тёмные переулки, один раз резко обернулся – так, что идущий рядом Зубов подпрыгнул. Однако ни по дороге к ломбарду, ни на обратном пути не случилось ничего примечательного. За исключением того, что после моего категорического отказа купить пистолеты Зубов обиделся насмерть и отправился заливать горе в ближайший кабак. Поэтому обратно я шёл один.
«Ну и зачем? – недовольно спросил я у Захребетника, вернувшись домой и поднимаясь по лестнице. – Для чего тебе сдался ломбард?»
«Когда ты возвращался со службы, мне показалось, что за тобой следят. Решил проверить».
«И как? Сейчас не следили?»
«Нет».
«А если бы следили?»
«Ну вот тогда и разбирались бы».
«Так ведь я не один шёл, а с Зубовым! Если бы на меня напали, мог бы и он пострадать».
«Кто – пострадать? Зубов – пострадать? Самому не смешно? Страдают обычно те, кого угораздит этому буяну под руку подвернуться».
Так, мысленно переругиваясь с Захребетником, я дошёл до своей комнаты и отпер дверь. Но войти не успел.
– Михаил Дмитриевич! – шёпотом окликнули меня.
Я обернулся. Позади стояла Аглая. Ждала, должно быть, пока я вернусь, и поднялась по лестнице следом.
– Чего? Что‑то случилось?
– Нет‑нет! То есть у меня ничего. Это у вас… Вы позволите войти? Чтобы в коридоре не разговаривать, вдруг услышит кто.
– Заходи, конечно.
Я впустил Аглаю в комнату и закрыл дверь. Кивнул на кресло у стола:
– Садись… Так что случилось?
– Спрашивали сегодня про вас.
Садиться Аглая не стала. Стояла и пытливо смотрела на меня.
– Кто?
– Какая‑то девица. Незадолго до того, как вы со службы вернулись, пришла. Дверь не я открывала, а Викентий Викентьевич. Я в хозяйской спальне прибиралась, а они в столовой сидели, в шашки играли с лакеем господина Гарина, частенько там сидят. Услыхали, что в дверь стучат. Покуда я из того крыла прибежала, они уж открыли.
– Так. И что?
– И – девица! По виду образованная, но одета просто. Спрашивает у Викентия Викентьевича – Михаил Дмитриевич Скуратов не здесь ли проживают? Викентий Викентьевич приосанились и отвечают важно: здесь, моя дорогая, конечно же, здесь! Где ещё проживать такому романтическому молодому человеку, обладающему таким великолепным вкусом? Разумеется, он ни секунды не сомневался, сразу выбрал лучший в городе доходный дом! Обещал, что со временем все его сослуживцы переберутся сюда. У нас прекрасные комнаты, чудесный вид из окна и замечательная кухня! Барышня говорит – ах, ну да, я сразу так и подумала. Викентий, конечно, расплылся от удовольствия. Обычно его никто не слушает, а эта прямо в рот заглядывает. И сразу же – давай дальше спрашивать. В котором часу Михаил Дмитриевич на службу уходят и в котором приходят? Проживают ли Михаил Дмитриевич одни или с супругой? Часто ли задерживаются, что рассказывают о службе? У них ведь, должно быть, и оружие есть? И магические фокусы умеют всякие?.. Ну, тут уж Викентий… Ах, да вы же знаете его!
– Знаю‑знаю. Сочинять начал?
– Ой, не то слово! Что со службы‑де за вами каждое утро коляску присылают. И возвращаетесь вы тоже обязательно на ней, не может ведь такая важная персона пешком ходить. Что прибыли вы недавно, в городе всего два месяца. Откуда – не говорили, потому как не имеете права, но он, Викентий, мол, сразу понял: из заграницы. Что супруги у вас пока нету, но это лишь оттого, что выбор слишком большой, определиться не можете. Все самые богатые невесты города по вам с ума сходят и ждут не дождутся, покуда сватов пришлёте. Что о службе вам, конечно, рассказывать строжайше запрещено, и запрет вы соблюдаете неукоснительно. Разговариваете только с самыми надёжными и доверенными людьми. И лицо такое сделал, чтобы ясно стало: такой человек на весь город один, и это он.
Аглая попыталась изобразить лицо, которое «сделал» Викентий. Получилось до того уморительно, что я, не удержавшись, рассмеялся.
А Аглая продолжила:
– А дальше Викентий начал было рассказывать, как вы Куропаткина с этой штукой магической поймали. Но тут уж я не выдержала! Это всё‑таки меня касается, а Викентий сейчас такого наплетёт, что хоть стой, хоть падай. Подошла и говорю: «Здравствуйте, барышня. А вы, извините, пожалуйста, кто такая будете?» Она взглянула – сперва недовольно, что я вмешалась, а потом руки к лицу поднесла вот так, – Аглая закрыла ладонями лицо, – и говорит: «Ах, милочка, я бы и рада рассказать вам всё, но не могу вспоминать эту историю без слёз!» Викентий снова встрепенулся и давай расшаркиваться. Да милое дитя, да проходите в комнаты, да что же мы на пороге стоим, никакого романтизьму! А я ей дорогу загородила, будто бы случайно, и спрашиваю: «Ну хоть зовут‑то вас как? Откуда вы знаете Михаила Дмитриевича? Он целыми днями на службе пропадает, ему знакомства заводить некогда». Тут у неё глаза забегали, и как раз хозяйка идёт. Увидала, что Викентий эту фифу за локоток держит, губы поджала да как громыхнёт: «Что вам угодно, сударыня?» Знаете ведь, наверное, какая Агриппина Аркадьевна ревнивая. У нас тут постоялица единственная, вдова Богорадова, которой восемьдесят один год. Других одиноких женщин нету.
– Да, знаю, – кивнул я. – Дальше‑то что?
– А дальше всё. Барышня эта, сразу видать, пройдошливая. Как хозяйка показалась, так она тут же поняла, что на мякине её не проведёшь, Агриппина Аркадьевна – не Викентий. Начала лепетать, что она, мол, знакомая Михаила Дмитриевича, хотела с ним повидаться, но, коли его дома нету, то после зайдёт. Фырь – и упорхнула… Это и впрямь ваша знакомая была?
– Да откуда же мне знать? Я ведь её не видел. Как она выглядела?
– Глаза серые, быстрые, так и зыркают туда‑сюда. А волосы чёрные, стриженые.
Я с самого начала был почти уверен, что знаю, кто эта визитёрша. При упоминании стриженых волос сомнений не осталось. Пробормотал:
– Вот оно что.
– Знаете эту барышню? – Аглая пытливо заглянула мне в глаза.
– Увы. Имел счастье познакомиться.
– Как‑то вы не особенно счастливым выглядите. Неужто она правду сказала?
– О чём?
– О том, что какая‑то там история произошла. – Аглая продолжала испытующе смотреть на меня.
– А сама как думаешь?
– Думаю, что врёт она всё! Не такой вы человек, чтобы с девушкой дурно обойтись. Вы порядочный.
Я улыбнулся.
– Спасибо, порадовала… А эта барышня – репортёрша из газеты. Нам о своей службе рассказывать запрещено, а ей очень хочется вызнать. Вот и пришла сюда. Думает, наверное, что от хозяев или жильцов чего‑нибудь разузнать сможет.
Аглая всплеснула руками.
– Вот оно что! А Викентий‑то наш и рад, соловьём разливается! Уж этот про вас такого расскажет! И то, что было, и в особенности то, чего не было.
– Да уж. Викентий может.
Аглая вдруг ахнула.
– То‑то она перед тем, как уходить, Викентию прошептала что‑то! Я далеко стояла, не разобрала, а она, видать, шепнула, что ещё придёт, ждите. А то, может, и место назвала, куда ему приходить, с этакой станется. И там уж, когда никто мешать не будет, она у Викентия всё про вас выспросит! Сегодня‑то ему не улизнуть было, хозяйка после того, как эта дамочка приходила, настороже. Ну так Викентий ведь страсть до чего хитрый! Утекает, будто вода в песок. Рано или поздно выберет момент да удерёт. Не сегодня, так завтра.
– Ничего страшного. Пусть удирает.
– Почему?
– Ну, во‑первых, потому, что всё, что он может обо мне рассказать, плод его воображения. Барышню за этакий сенсационный материал из газеты уволят с треском. А то и под суд отдадут за клевету на представителя Государевой Коллегии. А во‑вторых, я собираюсь найти эту барышню раньше, чем она встретится с Викентием, и настоятельно попросить её оставить меня в покое. Спасибо за то, что предупредила.
– Пожалуйста! – Аглая раскраснелась от удовольствия. – Я как чувствовала, что не простая эта дамочка. Больно уж пронырливая. Хоть и волновалась я, конечно.