Человек государев. Окталогия (СИ), стр. 248
После чего взял бинокль и принялся разглядывать публику. Разумеется, не прошло и минуты, как он воскликнул:
– Миша! Ты только взгляни! Я сражён в самое сердце.
Тут стоит отметить, что сердце Зубова обладало феноменальной способностью оказываться сражённым. Утверждения в духе «я безумно влюблён!» мы с Ириной Харитоновной выслушивали не реже чем раз в неделю. Хотя чего уж скрывать – мне и самому хотелось осмотреться получше. Я взял бинокль.
Долго с интересом разглядывал росписи на потолке и затейливую золоченую резьбу. Зубов показал мне центральную ложу напротив сцены и шепнул: «Царская».
На эту ложу я смотрел с особенным интересом – чем чёрт не шутит, вдруг доведётся увидеть Елизавету? Но бархатные занавеси между золотых колонн были задёрнуты. Если в ложе кто‑то и присутствовал, показываться он не спешил.
Я со вздохом повёл биноклем дальше. Взгляд заскользил по собравшейся публике.
В первых рядах сверкали драгоценности, здесь собрались богатые и очень богатые люди. А чем дальше от сцены, тем публика становилась проще. Наверху, на балконах, толпились уже простые служащие, студенты и курсистки. Стульев на всех желающих не хватало, Зубов рассказал, что на балконы верхнего яруса продают даже стоячие места. Весь спектакль, три часа, люди стоят! Вот уж воистину – велико желание послушать Совинова.
Публику я особенно не рассматривал и в первый момент скользнул взглядом мимо. Присмотревшись получше и узнав человека, сидящего в бельэтаже, удивился, но не более. Зато когда я увидел, кто сидит рядом с этим человеком, чуть не уронил бинокль.
– Сумасшедший! – вырвалось у меня. – Я ведь тебя предупреждал!
– Чего ты, Миша? – удивился Зубов. Он уже вовсю перемигивался с какой‑то дамой. – О ком ты говоришь?
– Да вот, взгляни.
Я показал кивком. В ложе бельэтажа, у самого барьера расположился мой друг и коллега Володя Ловчинский. А рядом с ним сидела прогрессивная журналистка, литературный критик и бог знает кто ещё Норд А.
По тому, как Ловчинский, говоря что‑то, приобнял спутницу за плечи, стало ясно, что встреча их в театре не случайна.
– Ох ты ж! – направив на бельэтаж бинокль, ахнул Зубов. – Это ведь та умалишённая, которая в Туле за тобой бегала! Хотя, в общем‑то, чему удивляться? Она репортерша. Небось, статью писать собралась. Да к тому же не одна пришла.
– Вот именно, что не одна!
С моими коллегами Зубов знаком не был. Я принялся рассказывать, кто такой Ловчинский, когда тот сам направил в нашу сторону бинокль и увидел меня.
Я помахал рукой. Ловчинский посмотрел на Норд, увлечённо болтающую с соседкой и пока ещё меня не заметившую. Я выразительно покрутил пальцем у виска и схватился за голову.
Ты с ума сошёл⁈ Зачем ты с ней связался?
Ловчинский развёл руками. Мол, я не виноват, так получилось. И рассмеялся.
– Ну, воля твоя. – Я пожал плечами. – Моё дело – предупредить.
Тут раздался третий звонок, и начала гаснуть люстра. Занавес поднялся. Опера началась.
Во время антракта я решил Ловчинского не разыскивать. Он ведь ничего мне не рассказывал о своих отношениях с Норд. Хотя, с другой стороны, мы толком и не общались: я, едва придя в управление, погрузился в дела, а Володя очень скоро умчался на вызов. Как бы там ни было, показывать мне свою спутницу или нет, решать Ловчинскому. Если захочет, подойдёт во время антракта, я не прячусь.
Ловчинский не подошёл. Зато пока мы с Зубовым пили в буфете шампанское, появился служащий, провожавший нас в ложу, и негромко сказал, что после спектакля меня будет рад видеть в своей гримёрке Леонид Витальевич.
Имя и отчество были произнесены с таким благоговейным придыханием, что я понял: речь о Совинове. Сам‑то, разумеется, если и знал, как зовут певца, то давно позабыл.
– Передайте, что сочту за честь, – учтиво сказал я. – Благодарю за приглашение, зайду непременно.
Служащий поклонился и убежал.
Во время второго действия, как и во время первого, мне пришлось краем глаза приглядывать за Зубовым – чтобы не заснул. В антракте чрезвычайно оживлённый, через пять минут после того, как открылся занавес, Зубов напрочь потерял интерес к происходящему и начал мучительно зевать.
Я после первого действия был уже опытен и знал, что Зубова надо вовремя толкнуть. Успеть сделать это до того, как на весь театр разнесётся басовитый храп.
Возня с Зубовым время от времени отвлекала меня от сцены. Но там, слава богу, всё шло своим чередом, и можно было не опасаться потерять сюжетную нить.
Давали «Евгения Онегина» – оперу, в которой Совинов исполнял свою коронную арию.
– Не проспи хотя бы это! – прошипел я Зубову, в очередной раз толкнув его локтём в бок. – Сейчас Совинов будет арию Ленского петь.
– Да они тут все уже битый час поют, – проворчал Зубов. – Сколько можно, право слово? Пора бы и честь знать.
Однако в кресле он выпрямился, устремил взгляд на сцену и постарался всем своим видом изобразить заинтересованность.
Из‑за кулис вышел Ленский – Совинов, в крылатке и цилиндре. По сюжету он приехал к месту дуэли. Совинов в выразительной позе встал на краю сцены, засыпанной бутафорским снегом, и запел знаменитую арию: «Куда, куда вы удалились, весны мои златые дни».
По окончании арии зал взорвался овациями и криками «браво!», продолжавшимися не меньше четверти часа. Когда публика успокоилась, на сцене появился Онегин. Секунданты развели дуэлянтов.
Прогремел выстрел – стрелял Онегин. Совинов‑Ленский схватился за сердце и рухнул на бутафорский снег.
В зале вновь загремели аплодисменты. Занавес опустился.
– А выстрел недурен, – прокомментировал Зубов.
Судя по довольному виду, происходящее на сцене его наконец заинтересовало.
– Да ну, брось, – пожал плечами я. – Это же театр, тут и целиться не обязательно. Главное – чтобы тот, в кого стреляют, упал понатуральнее.
– Ну, упал‑то он натурально, не придерёшься.
– Да, с этим не спорю. Сыграно мастерски.
Занавес дрогнул. Я решил, что его поднимают, но после череды бестолковых колебаний из‑за занавеса вдруг выбежал Онегин.
– Господа! – Его голос сорвался на крик. – Господа! Ленский убит!
В зале на несколько секунд повисло молчание. А потом начали раздаваться смешки.
– Что вы говорите? Ленский убит?
– Быть того не может!
– И впрямь, который уже спектакль – и ни разу Ленского не убивали.
– Посмотрите внимательнее, вдруг его можно спасти?
– Я не шучу, господа! – Голос Онегина зазвенел отчаянием. – Он мёртв!
В зале снова ненадолго наступила пауза, а потом поднялся шум. Люди повскакивали с мест. Несколько человек побежали к сцене и несомненно полезли бы на неё, если бы путь не преграждала оркестровая яма. Какой‑то господин в панике бросился к выходу.
Крики о том, что необходимо вызвать врача, перемежались криками о необходимости вызвать полицию.
– Спокойно, господа! – прогремел вдруг на весь театр зычный голос Ловчинского. Привыкший управляться с социально опасными элементами, командирскими интонациями Володя владел отлично. – Здесь присутствуют представители Государевой Коллегии! Прошу вас сохранять спокойствие. Миша! – Ловчинский махнул мне рукой.
Терять время на спуск по лестнице Володя не стал. Он в одно движение перемахнул ограждение бельэтажа, повис на руках и спрыгнул вниз, в следующий ярус.
Теперь внимание публики переключилось на Ловчинского. Какая‑то дама восхищенно зааплодировала.
«А ты что стоишь?» – возмутился Захребетник.
И, недолго думая, тоже полез через ограждение ложи.
– Миша! Ты куда? – вскинулся Зубов.
– Мой тебе совет, Григорий: если хочешь спокойно, без давки получить шинель, ступай в гардероб прямо сейчас, – повиснув на ограждении, отозвался я.
– Сейчас? – переспросил растерянный Зубов.
– Ага. Мне почему‑то кажется, что третий акт, как и все последующие, нам сегодня уже не покажут.