Человек государев. Окталогия (СИ), стр. 139
– Спору нет, вопиющий, – согласился Цаплин. – То, что ситуация с нефритом выходит из‑под контроля, уже очевидно.
– Именно! – поднял палец Колобок. – Этот мерзавец Сидоров в Малом Гнездиковском у Глеба Егорыча. Надо ехать допрашивать. Мы с Михаилом займёмся, Сидорова‑то он арестовал. Повезло, – Колобок подмигнул мне. – Новичкам везёт! Только прежде я хочу к начальству сходить. Расскажу, что случилось, и потребую, чтобы нам кровь из носу ещё людей дали. А то меня этаким манером супруга скоро из дому выгонит.
– А нечего без супруги по ярмаркам гулять да на каруселях кататься, – ухмыльнулся Ловчинский.
Он ворвался в кабинет, как обычно, ровно в девять. Поздоровался с нами и принялся снимать пальто.
Оставлять верхнюю одежду в гардеробе у моих коллег было не принято. Служба беспокойная, в любую минуту могут на вызов сдёрнуть. И вызов этот, конечно, будет чрезвычайно срочным, других у нас не бывает. Какой уж тут гардероб.
– Ты уже знаешь? – Колобок не особо удивился.
– Да как не знать. Москва – маленькая деревня. – Ловчинский бросил на стол утреннюю газету. С фотографии на четверть страницы гордо топорщил усы Зубов, прижимающий к себе лом. – Хорошо хоть, гусар этот рядом случился! Народ думает, будто он карусель остановил. Героя чествуют, вопрос о причинах поломки никого не обеспокоил, без паники обошлось. А то бы опять нашему ведомству досталось на орехи… Что там было‑то в механизме? Нефрит?
– Он самый, черти б его драли, – хмуро кивнул Колобок. – И вот для того, чтобы нашему ведомству больше на орехи не доставалось, надо идти к начальству! Указать на важность происходящего. Убедить, что дальше будет хуже, и требовать, чтобы нам увеличили штат. Вы ведь помните, сколько народу было в отделе раньше! Всего‑то пять лет назад…
Ловчинский вздохнул.
– Да мы‑то помним. К начальству сходи, конечно, за спрос не бьют. Нам ещё Афанасий Архипович обещал, что отдел будут расширять. Он‑то ситуацию видел!
– Видел… А потом Афанасия Архиповича хватил удар, – задумчиво проговорил Цаплин. – Ни с того ни с сего, на ровном месте. Когда, как говорится, ничто не предвещало.
«Ничто? – хмыкнул Захребетник. – Ну‑ну. Ни с того ни с сего, как известно, даже кирпичи на голову не падают».
«Ты думаешь, удар с предыдущим начальником случился не просто так?» – спросил я.
«Я думаю, что Корш поступил очень мудро, отправив сюда тебя. Держи глаза и уши открытыми, Миша. Это вж‑ж‑ж неспроста…»
– Да, – вздохнул Ловчинский. – Не вовремя ушёл Афанасий Архипович, земля ему пухом. От двух Иванов чего‑то дельного добиться… – Он покачал головой. – Но ты, Петя, сходи, конечно. Чем чёрт не шутит, глядишь, и выгорит.
– Я сейчас к Софье Андреевне сбегаю, – решил Колобок. – Попрошу, чтобы сказала, когда начальники придут.
Софья Андреевна, в отличие от двух Иванов, на службе появлялась неизменно вовремя. Она пообещала Колобку, что о приходе начальства сообщит. Да и вообще, как я заметил по некоторым признакам, несмотря на показную холодность и подчёркнуто ровное отношение ко всем, нашему отделу Софья Андреевна благоволила.
В половине одиннадцатого она заглянула в наш кабинет.
– Появилось начальство? – вскочил Колобок. – Который пришёл?
– Иван Никифорович.
– Бегу!
– Обождите, – остановила его Софья Андреевна. – Иван Никифорович просил объявить, что собирает совещание в Зелёном зале. Присутствие всех сотрудников обязательно.
Ловчинский застонал и схватился за голову.
– Софья Андреевна, миленькая! Мы с Колобком на вызове, ладно?
– Присутствие всех сотрудников обязательно, – отрезала Софья Андреевна. – Прошу вас пройти в Зелёный зал.
Делать нечего, пришлось идти. Внизу, проходя мимо охранников, Ловчинский с надеждой спросил, не стреляют ли где магией. Охрана дружно помотала головами. Ловчинский приказал, ежели вдруг поступит вызов, не стесняться и бежать в Зелёный зал. Такая служба, как у нас, промедлений не терпит. Охранники сочувственно пообещали, ежели вдруг чего, примчаться сразу.
Зелёный зал был украшен по стенам декоративными колоннами, расписанными под малахит, и такими же тёмно‑зелёными, с разводами, шторами на окнах. Над трибуной сиял золотой герб, двуглавый змей. Прежде мне бывать в подобных местах не доводилось, и я должен был признать, что архитектор постарался на славу. Величия и торжественности залу было не занимать.
Стараниями Софьи Андреевны собрались, как я понял, все сотрудники управления, и я поразился количеству своих коллег. Зал был почти полон.
Мы расселись в креслах. Ивана Никифоровича Тишкина, поднявшегося на трибуну, приветствовали аплодисментами.
– Право, господа, это лишнее, – махнул он рукой. – Совещание рабочее, много времени я у вас не отниму.
И разразился сорокаминутной речью. Содержание её сводилось к тому, что управление работает хорошо, но надо бы работать ещё лучше. Время летит, господа, конец года уже не за горами. И нужно понимать, с какими результатами мы к нему придём.
Мои коллеги принимали участие в совещании не впервые и явились на него подготовленными.
Ловчинский читал газету, пристроив её за стоящим впереди креслом. Колобок уже на первых минутах речи задремал. Делал он это виртуозно, со стороны казалось, что сосредоточенно слушает. Дома Колобку мешало высыпаться беспокойное семейство, и задремывал он при каждом удобном случае, даже в трясущихся дрожках, когда мы возвращались с вызовов. А тут вовсе ночь не спал накануне.
Цаплин, сидевший по правую руку от меня, разгадывал кроссворд.
– Экзотическое дерево из четырёх букв, – пробормотал он. – На букву «Б», – и с надеждой посмотрел на меня.
Я пожал плечами.
– Что‑то ничего в голову не приходит…
– «Баба», – оторвавшись от газеты, предположил Ловчинский.
– Баба? – удивился Цаплин.
– Ну, баобаб мужского рода, а женского рода – «баба».
– Да ну вас, Володя, – отмахнулся Цаплин. – У вас одно на уме!
Разговаривали не только мы. Шёпот катился по залу давно. Вначале он был едва слышен, но чем дальше, тем всё более набирал силу. Оратор это, видимо, уловил и решил наконец закругляться.
– В связи со всем вышеизложенным, господа, – повысив голос, обратился к залу Тишкин, – я бы хотел предложить…
Он выдержал театральную паузу. Сработало, народ в зале притих.
– Стенгазета! – торжественно объявил Тишкин. – Нам необходимо выпускать стенгазеты! Пусть каждый отдел назначит ответственного, подведёт результаты своей работы и объявит о них в художественной форме! Такая вот свежая, творческая идея. Что скажете?
В зале наступила недоуменная тишина. Потом кто‑то спохватился и начал аплодировать. Когда к аплодисментам присоединились все присутствующие, проснулся Колобок.
– А? Что? Закончилось совещание?
– Закончилось, Петь. – Ловчинский хлопнул его по плечу. – Распоряжением руководства назначаешься главным по художественной части! Стенгазету будешь выпускать.
– Чего?
– Того. Карикатуры нарисуешь, стишки сочинишь… Не помню, что там ещё полагается, я стенгазет с гимназии не видел.
– Н‑да, – пробормотал Цаплин. – Какой уж тут нефрит, когда у начальства свежая творческая идея…
Довольный, раскрасневшийся Тишкин, оглаживая бороду, спускался с трибуны. Народ в зале начал подниматься с мест, но тут дверь распахнулась.
Ворвался Иван Иванович Громов. Лысина его грозно сияла.
– Попрошу немного задержаться, господа! У меня для вас чрезвычайно важное сообщение.
Громов устремился к трибуне. Проходя мимо Тишкина, замершего у ступенек, он сделал вид, что конкурента не замечает.
Сотрудники расселись на свои места.
– Спасибо, что собрались, господа!
Прозвучало это так, как будто предыдущего совещания не было, и собрались мы в зале исключительно по воле Громова. Тишкин негодующе покраснел, но Громов на него подчёркнуто не смотрел.