Человек государев. Окталогия (СИ), стр. 132

Порфирьев показал пальцем на выбитое окно.

Цаплин, пребывающий всё в той же меланхолической задумчивости, кивнул. Подошёл к окну и осмотрел раму с зазубринами стёкол по краям. После чего, не дожидаясь приглашения, направился в дом. Порфирьев бросился за ним.

– Там уж полиция всё осмотрела, ваше благородие! Если вам чего‑то знать нужно, так вы спросите, я расскажу! Вообразите только – три граммофона…

Цаплин Порфирьева не слушал. Войдя в дом, он сразу безошибочно направился в сторону гостиной – комнаты, где было выбито окно. Я шёл за ним.

Гостиная Порфирьева была обставлена в соответствии с представлениями мещанина о роскоши. Комод сплошь уставлен фарфоровыми безделушками, стол покрыт скатертью с бахромой до пола, на стенах развешаны ковры, в люстре позвякивают от сквозняка хрустальные подвески.

В углу лежала труба от граммофона, а рядом с ней куча обломков. Это, видимо, был сам граммофон. Точнее, то, что от него осталось.

– Что скажете, Миша? – задал мне Цаплин неожиданный вопрос.

– Ну… Юшкой пахнет, – принялся перечислять я. – Значит, магия действительно использовалась, то есть, по крайней мере, вызов не ложный. Стекло действительно выбито. И граммофон разбит. Относительно прочих пропавших вещей я бы…

– Обождите, Миша. – Цаплин кивнул на окно. – Посмотрите внимательнее. Ничего не настораживает?

Я подошёл к окну.

– Осколки…

– Так‑так? – подбодрил Цаплин.

– Они снаружи, а не на полу! То есть стекло выбили с этой стороны? Изнутри?

– Совершенно верно, Миша.

– Ох, боже мой! – всплеснул руками стоящий в дверях Порфирьев. – Какие там ещё осколки, я вас умоляю! Какая разница, где они лежат? Эти подлые люди использовали какую‑то очень хитрую магию, потому так и получилось, что осколки упали за окно. При чём тут вообще, куда они упали? Вы только взгляните, сколько всего пропало! – Он снова принялся совать Цаплину в руки список.

Цаплин на Порфирьева по‑прежнему не обращал внимания. Он подошёл к лежащему в углу граммофону.

– А об этом что скажете, Миша?

Я присел на корточки рядом с граммофоном.

В том месте, где латунная труба крепилась к проигрывателю, она была как будто вывернута наизнанку. А мелкие обломки проигрывателя сметены в кучу.

– Расколотили, проклятые! – снова влез Порфирьев. – Вдребезги разнесли, взгляните только! По всей гостиной собирал. Хорошо, что я дома был, а то бы вовсе ничего из имущества не осталось! Всё, что нажито непосильным трудом…

Цаплин махнул на Порфирьева рукой, будто отгоняя муху. Слова лавочника ему были не интересны. Цаплин выжидающе смотрел на меня и ждал, что скажу я.

Я достал измеритель магии, нажал на кнопку. Стрелка дрогнула.

– Магический фон есть, – доложил я Цаплину.

Тот кивнул, явно ожидая от меня ещё каких‑то действий.

Я подошёл к окну. Снова нажал кнопку, но в этот раз ничего не произошло. Стрелка стояла на месте.

– А тут магического фона не осталось, – недоуменно проговорил я.

– Совершенно верно, – кивнул Цаплин. – И какой же из этого следует вывод? Думайте, Миша, думайте! Вы на верном пути.

– Стекло выбили изнутри, – пробормотал я. – И граммофон выглядит так, как будто его не разбили, а взорвали… И магия фонит! Сильнее всего – возле граммофона.

– Ну же? – Цаплин посмотрел на меня.

– Магией били по граммофону, а не по стеклу, – уверенно сказал я. – И сделали это здесь, внутри. Снаружи в дом никто не забирался.

– Да как же не забирался? – пробормотал Порфирьев. – Господа хорошие! Я вас умоляю! Как же тогда от граммофона одни обломки остались, ежели никто не забирался?

Цаплин, снова будто его не слыша, удовлетворенно кивнул мне.

– Верно, Миша, верно. Соображаете хорошо, будет из вас толк. Одной крошечной детали не хватает, но это уж с опытом придёт.

Цаплин вдруг резко повернулся к Порфирьеву.

– Малахириум сам отдашь?

– К‑какой малахириум? – заикнулся Порфирьев.

– Тот, что ты, скудоумное создание, в граммофон засунул!

– Я… Н‑не… Я пострадал! – взвизгнул Порфирьев. – Меня ограбили!

Цаплин вздохнул.

– Стало быть, сам отдавать не хочешь. Так и запишем. Прибавляй себе срок, прибавляй…

– Какой такой срок⁈ – снова взвизгнул Порфирьев.

Но Цаплин уже перестал его слушать. Он медленно, с ног до головы, оглядел Порфирьева. Потом всю гостиную по периметру. Потом уверенно вышел из комнаты.

Я пошёл за ним. Следом бросился Порфирьев.

– Ваше благородие, куда же вы? Туда нельзя, там у меня супруга в постели лежит не одетая!

Но Цаплин продолжал делать вид, что воплей не слышит. Он подошёл к двери, ведущей, видимо, в спальню, и открыл дверь.

На большой кровати под балдахином, утопая в перинах и подушках, лежала грузная дама с волосами, накрученными на бумажные папильотки. Дама была накрыта до подбородка одеялом. При появлении Цаплина она взвизгнула и натянула одеяло выше, на лицо.

– Не беспокойтесь, мадам, мы буквально на минутку, – тем же пристальным взглядом осмотрев её и кровать, скучным голосом сказал Цаплин. Выглянул в коридор. – Кто тут из сыскного? Подойдите.

– Я, ваше благородие! – подскочил полицейский, встречавший нас на крыльце.

– Под подушками, на которых лежит эта дама, спрятан малахириум, – сказал Цаплин. – Приказываю изъять.

– Слушаюсь, ваше благородие!

Полицейский решительно направился к кровати.

– Не смейте! – завопила дама. – Я не одета! Я буду жаловаться!

Полицейский попытался отобрать у неё подушку. Дама вцепилась и не отдавала. Цаплин вздохнул, шагнул ближе к кровати и вытянул руку вперёд. Из‑под подушек вылетело нечто и ткнулось ему в ладонь.

– Изъято, – всё тем же скучным, обыденным голосом объявил Цаплин. – Оформляйте.

Он разжал кулак. На ладони лежал кубик малахириума.

– Вот так эти скорбные умишком люди обычно и действуют, Миша, – рассказывал мне Цаплин, пока полицейский паковал Порфирьева в наручники, а его пышная супруга (оказавшаяся, к слову, вполне одетой) рыдала и заламывала руки. – Натворят чёрт‑те чего, а потом начинают думать, как бы так вывернуться, чтобы в убытке не остаться. Не первый это случай и, уж поверьте, не последний. Малахириум для чего тебе нужен был? – спросил он у Порфирьева.

– Маслобойня у меня, – всхлипнул тот. – Оформлен камушек чин по чину, всё как полагается! Все бумажки есть. Смилуйтесь, ваше благородие!

– Ну вот, стало быть, – кивнул Цаплин. – У него, значит, маслобойня, или швейная мастерская, или ещё какая ерунда. И работает это всё на малахириуме прекрасно до тех пор, пока время не придёт нести кубик в Коллегию, чтобы обменять на новый. А заряд‑то ещё остался! Масло уж не сбивает, но признаки жизни подаёт. И хоть ему сотню раз было сказано, что применять малахириум следует строго по назначению, жадность человеческая сильнее. Этим ненасытным всю магию надо высосать, до последней капли! Вот и суют кубики куда попало. Этот вот додумался к граммофону приладить, чтобы ручку самому не крутить. А то, что на этакую мощь, пусть даже почти исчерпанную, ни один граммофон не рассчитан, в скудоумную голову не пришло. Ну, граммофон, ясное дело, разнесло в щепки. Тут бы ему успокоиться, сказать себе, что сам дурак, и больше туда, в чём ни крохи соображения не имеет, не соваться. Так ведь нет! Надо было придумать байку про то, как его ограбили, малахириум под перину спрятать и Государеву Коллегию вызвать.

– Пощадите, ваше благородие! – взмолился Порфирьев. – Христом‑богом…

– Я тебе предлагал сдать малахириум добровольно и во всём признаться, – отрезал Цаплин. – Тогда бы ещё можно было штрафом за ложный вызов и запретом на использование магии отделаться. А ты решил, что умнее всех и Коллегию одурачить можешь. Как посмел⁈ – рявкнул вдруг он.

– Пощадите! – Порфирьев повалился на колени.

Цаплин брезгливо поморщился.

– Идёмте, Миша. Тут нам больше нечего делать.